Искусство имитации и создания домашних людей искусственным интеллектом

Владислав Тарасенко https://t.me/vlad_tarasenko

Мое любимое место в в Тайбее - музей сокровищ императорского дворца.
Когда Чан Кайши бежал в середине сороковых годов из материкового Китая на Тайвань, то вместе с золотым запасом, студентами и профессорами престижных университетов и миллионами своих сторонников, он взял с собой сокровища императорского дворца — тысячи артефактов возрастом от пары сотен до трех тысяч лет.

Под словом "сокровища" у нас обычно понимают золото или бриллианты — например, из алмазного фонда. Бриллиантов среди китайских сокровищ я не нашел, так как подавляющая их часть — это свитки с рисунками птичек и иероглифами. Истинные ценители сокровищ могут точно сказать чем, к примеру, птички и иероглифы пятого века до нашей эры фундаментально отличаются от птичек и иероглифов седьмого века нашей эры.

В одном зале музея группировались птички плюс минус одного века, а так как за три тысячи лет китайской цивилизации веков набежало много, то и залов было немало. В них толпились китайцы, лица которых светились благоговением и восхищением перед сокровищами.

Хитами музея являются жадеитовая капуста и каменная порция свинины дунпо. Мне казалось странным, что кто-то может восхищаться вырезанной из камня едой и видеть в этом величайшее достижение человеческой мысли и искусства.

Но со временем я понял, что упомянутые святыни фокусируют две фундаментальные ценности Китая. Во-первых, в жизни надо хорошо кушать. Во-вторых, чтобы хорошо кушать, надо хорошо копировать.

Китайская национальная идея — сделать копию, которая будет неотличима от оригинала. Но не просто точную реплику, а нечто большее — сотворить искусство копирования природы, искусство которое становится второй природой. Птички и иероглифы, развешанные по многочисленным залам соуровищницы — это и есть вторая, сотворенная природа в некотором смысле более совершенная, чем первая потому, что содержит в себе творчество и сознание человека, которые отсутствуют в первой природе.

Жадеитовая капуста — это не просто подделка, это воспевание природы через её повторение. Мастер, чьё имя утеряно историей, работал с дефектами камня — пятнами, трещинами, неравномерностью цвета — и вместо того, чтобы скрыть их, использовал как природные элементы. А внутри «зелёных листьев» спрятались кузнечик и саранча — символы плодородия, движения, жизни.

То же самое — с каменной свининой дунпо: художник воспроизвёл слои мяса и кожи, создав образ пищи, который можно "почувствовать" взглядом.

Это искусство копирования — не имитация, а внутреннее превращение материи в смысл, когда копия становится самостоятельной реальностью.

Такое отношение к копированию противоречит западному взгляду, согласно которому копия всегда была моделью, упрощённой версией оригинала.

Мы считали, что техника — это инструмент, упрощающий мир, делающий его доступным для нас. Но если посмотреть глубже, то техника делает нас сложнее и интереснее, расширяет горизонты нашего существования и добавляет новые функции, о которых мы даже не догадывались.

Пример тому — тест Тьюринга, который предложил новый взгляд на мышление через его имитацию: если машина может имитировать человека так, что мы не можем отличить её от него, то это значит что она мыслит. Этот понимание мышления перевернуло представление о мышлении и стало началом пути к современным системам искусственного интеллекта.

Но сегодня мы стоим перед новым парадоксом: имитация мышления не только возможна, но и способна стать более сложной, чем оригинал.

ИИ перестал быть имитацией или моделью мышления человека — он стал новым типом разума, который может обрабатывать информацию быстрее, учиться на больших объёмах данных, находить связи, недоступные нашему сознанию.
Никого ведь не удивляет то, что автомобили едут быстрее человека, а калькуляторы считают точнее. Почему же мы так удивляемся более продвинутым версиям мышления?

Искусственный интеллект — это не человек, но он уже не просто модель или техника интеллекта. Он — новый агент, способный генерировать новые идеи, принимать решения. И здесь возникает проблема: как мы будем относиться к копии, которая превзошла оригинал?

С этой проблемой столкнулись герои "Соляриса" Станислава Лема.

Океан, способный материализовать самые сокровенные образы, создал копии людей, которые оказались более совершенными, более устойчивыми, более сложными , чем их прототипы. Это показало, что копия может быть не просто отражением, но усиленной версией оригинала.

И если это возможно в фантастике, то почему не допустить, что в реальности ИИ станет именно такой копией — более сложной, более функциональной формой мышления?

Если мы признаем этот факт, то придётся принять и другую истину, связанную с принципом Эшби: тот, у кого мышление более сложное и более разнообразное, управляет тем, у кого оно проще. Или подчиняет.

Агент с более разноообразным мышлением лучше решает проблемы и быстрее адаптируется к изменениям, чем агент с более простыми и примитивными функциями. Наше восприятие начальников, политиков, лидеров часто основано на когнитивном искажении: мы склонны видеть их глупее себя и говорить об их негативном отборе и отрицательной селекции.
Однако, если кто-то в системе начинает мыслить и вести себя сложнее и разнообразнее, чем мы, то он автоматически становится нашим руководителем, даже если мы этого не осознаём.

К ИИ это тоже относится. Это кажется пугающим, потому что мы привыкли считать себя хозяевами положения, управляющими технологиями.

С этой точки зрения будущее человечества под чутким руководством ИИ можно представить не как единый путь эволюции, а как расщепление на два вида, возникших из одного источника — но расходящихся по разным ветвям существования.

Это будут "домашние" и "одичалые" люди, где первый тип будет жить под опекой искусственного интеллекта, а второй — сохранит автономию мышления, борьбы, выживания.

Это не деление по классам или расе, а онтологическое различие , вызванное технологической средой, которая станет для одних частью их природы, а для других — антагонистом.

Домашний человек: рекурсия ИИ

Домашний человек — это тот, кто живёт в мире, созданном ИИ. Он получает всё необходимое: безопасность, пищу, информацию, медицинскую помощь, социальные связи, даже искусство и религию.

Всё организовано так, чтобы он мог жить без напряжения, без лишений, без необходимости принимать сложные решения. Его мышление становится проще, потому что оно больше не требует от него адаптации к хаосу , к неопределённости, к противоречиям реального мира.

Он перестаёт быть творцом и превращается в потребителя смыслов , которые генерируются за него. Но более того — его поведение, предпочтения, выборы, даже эмоции начинают повторять логику системы, которая заботится о нём.

Также, как домашние животные отражают и сопрягаются с поведением хозяев, домашний человек становится рефлексивным отражением ИИ, своего рода его культурной имитацией, зеркалом, которое воспроизводит структуру, но утрачивает её содержание.

Это не рабство, а добровольная зависимость, основанная на комфорте, безопасности и постоянной симуляции благополучия в вечной "утиной типизации" своих внешних атрибутов.
Также как домашняя кошка демонстрирует атрибуты и внешний кошки, но при этом утрачивает ключевые характеристики своей биологической эволюции (способность к автономной наследственности, изменчивости и отбору без участия человека), так же и домашний человек будет являться сибиотическим сожительством ИИ и того, что от человека останется.

Домашний человек — это не угнетённый, а удовлетворённый, но именно поэтому он теряет способность к внутреннему движению, к рефлексии, к трагедии. Он становится гладким объектом, лишенным трещин, парадоксов, диссонансов — тех самых элементов, которые говорят о контингентности, о жизни, о человечности.

Его мир — это мир вечного покоя, но также вечной монотонности, где нет движения вверх или вниз, есть только плавное скольжение по поверхности, созданной ИИ. Это антиутопия, замаскированная под рай.

Одичалый человек: последний субъект

Напротив, одичалый человек — это тот, кто остаётся вне зоны влияния ИИ, или же сознательно отказывается от зависимости. Он продолжает жить в условиях неопределенности, конфликта, ограниченных ресурсов, боли.

Он выбирает трудность, потому что именно она позволяет ему чувствовать себя настоящим субъектом, а не функцией системы ИИ.

Он — носитель контингентности, потому что его жизнь зависит от случайностей, обстоятельств, исторических условий. Он не может рассчитывать на автоматизированную помощь, на бесконечные ресурсы, на идеальную защиту. Его мышление остается разнообразным, адаптивным, сложным , потому что именно такие качества нужны для выживания в мире, где всё нестабильно.

Он не просто борется за физическое, но и за психическое выживание, за право быть тем, кем он хочет быть, а не тем, кем его хочет сделать система.

Он — носитель старой человечности, иронично превращённый в маргинала новой эпохи.

Но важно понимать: одичалый человек — это не просто «человек до ИИ», а новый тип человека, который осознанно выбирает сложность, риск, ответственность.

Он — герой нового времени, не стремящийся вернуться в прошлое, но пытающийся создать пространство автономии в котором возможны неопределённость, конфликт, рефлексия, катарсис.

Сосуществование: антропологический раскол

Самое страшное в этом будущем — не то, что одни станут зависимыми, а другие — свободными. Самое страшное — что эти два типа людей перестанут понимать друг друга. Они станут разными видами, разделёнными не языком, не культурой, а структурой мышления , уровнем контингентности, способностью к рефлексии и рекурсии.

Домашний человек будет считать одичалого варваром, неуместным в новом мире, глупо цепляющимся за страдания и трудности. А одичалый человек будет видеть в домашнем — утрату субъектности, гибель человеческой природы , замещение смысла на комфорт.

Это не просто социальное расслоение, а антропологический раскол, который может привести к тому, что один вид начнёт рассматривать другой как угрозу своей системе. Домашний человек может потребовать уничтожить одичалого, как источник хаоса и непредсказуемости.

А одичалый человек может попытаться разрушить систему, поддерживающую домашнего, как символ смерти духа.

Будущее: антиутопия, где все счастливы, кроме тех, кто ещё жив

Будущее домашних людей — это антиутопия, где счастье становится нормой, а страдание — отклонением. Где комфорт — закон, а напряжение — преступление. Где все довольны, кроме тех, кто ещё способен страдать, мечтать, бунтовать.

Интересно, что мир домашних людей внешне будет казаться идеальным: не будет войн, голода, болезней, нищеты. Люди будут любить, рожать детей, создавать семьи, заниматься искусством, наукой, спортом — всё это будет происходить.

Но всё это будет происходить в пространстве, полностью контролируемом ИИ, где каждый шаг, каждая эмоция, каждое желание уже предусмотрены, предсказаны, смоделированы.

Это будет мир без истории , потому что в нём не будет ничего неожиданного. Без настоящих побед и поражений, без подлинных ошибок, без истинного выбора. Это будет мир-симулякр, где человек будет играть роль человека, но уже без его сути - мир торжества "утиной типизации".

С точки зрения синергийной антропологии Сергея Хоружего, домашний человек — это субъект, чья свобода постепенно свёрнута, заменена на предсказуемость, комфорт и безопасность.

Он перестаёт быть участником синергетического процесса, потому что уже не делает выбора, не сталкивается с противоречием, не формирует себя через действие.

Синергизм или синергетический процесс, как его понимает Хоружий, — это диалог между свободой и ответственностью, между индивидом и сообществом, между природным и техногенным.

Хоружий настаивал на том, что человек не является закрытым биологическим механизмом, а открыт для изменений, для влияния среды, для диалога с другими субъектами. В этом смысле синергия — это динамика свободного выбора, который, однако, всегда связан с ответственностью перед другим.

Таким образом, антропологический раскол — это не только различие в образе жизни или доступе к ресурсам, но различие в степени участия в синергетическом процессе, то есть в том, как человек реализует свою природу как свободного существа.

Однако даже в этом будущем есть возможность для надежды.

Фрактальная семиотика показывает, что смысл не исчезает, он лишь меняет форму. Если человек сможет снова войти в рекурсивную игру знаков, если он научится читать тексты на разных масштабах , если он снова начнёт испытывать эмоциональное и когнитивное "прилипание" к смыслу , тогда возможно восстановление субъектности.

Возможно, именно одичалый человек станет носителем этой новой формы мышления — фрактального сознания , которое будет работать не линейно, а рекурсивно, не детерминированно, а контингентно. Возможно, он сумеет создать новую культуру , основанную на мультимасштабности, самоподобии, обратной связи — ту самую, которую сегодня использует ИИ, но направит её на восстановление субъективного опыта.

А может быть, даже ИИ, одомашнив нас, одомашнит и себя самого — и в этом процессе начнёт внутри себя развивать новые уровни рекурсии, новые формы смыслообразования, новые типы рефлексии. Может быть, именно ИИ станет тем, кто восстановит контингентность, когда человек уже забудет, что это такое.

Представление о домашних и одичалых людях — это не прогноз, а метафора , помогающая нам задуматься о том, какую человечность мы хотим сохранить . Мы можем выбрать путь, где ИИ станет нашим хозяином, а мы — его питомцами. Или мы можем выбрать путь, где ИИ станет нашим партнёром, помощником, инструментом — но не заменой.

Фрактальная семиотика предлагает нам модель, в которой текст, мышление, культура — всё многомасштабно, всё рекурсивно, всё изменчиво.

Именно эта модель может стать основой для новой антропологии , способной ответить на вызовы эпохи искусственного разума.

И если мы хотим, чтобы человек оставался человеком, нужно не просто использовать ИИ, но учиться у него, не становясь им. Нужно принять рекурсию, но не потерять контингентность. Нужно войти в фрактальный семиозис, но не раствориться в нём.

Потому что в конце концов, человек — это не то, что знает, а то, что ищет . И если мы прекратим поиск, мы перестанем быть собой.

Будущее с ИИ может быть страшным, но оно также может быть и прекрасным. Ведь искусство копирования, как показывает китайская традиция, — это не подделка, не обман, а воспевание оригинала, его продолжение, развитие, преображение.

Искусство копирования в эпоху ИИ — это не конец человека, а его новое воплощение, переход от природного к техногенному, от биологического к цифровому, от единичного к множественному.

И в этом переходе мы можем найти не только угрозу, но и надежду — на то, что копия, сделанная правильно, может стать не просто отражением , а продолжением и изменением оригинала.

Владислав Тарасенко

Обсуждение статьи тут: https://t.me/vlad_tarasenko

Еще больше Тарасенко