Феноменология Платона

Юный Аристокл, которого с детства готовили к политической карьере, даже не мог себе представить, что за путь приготовила ему судьба. Происходя из царского рода, он был всесторонне образован и увлекался поэзией. По исполнении двадцати лет он познакомился с Сократом. Эта встреча полностью изменила устремления юноши. Он оставил все свои амбиции и полностью отдался изучению философии, получив от своего учителя новое имя – ­Платон.

После казни Сократа он покинул Афины и отправился путешествовать. Изучал верования древних египтян и долгое время проживал на Сицилии в пифагорейском союзе. Во время этой образовательной поездки Платон размышлял над достижениями своих предшественников и заметил, что все они лишь констатировали «варварство людских душ», подобно Гераклиту, либо, стремясь обнаружить философские проблемы для обычных людей, лишь сеяли неразрешимые противоречия, как это делал Сократ, который «словно морской скат приводит всех в оцепенение, и сам пребывает в нем» [Менон, 80a]. Платон в противоположность такому отрицательному отношению к опыту сознает необходимость введения в свое учение, путем последовательной подготовки, тех, кто хочет его постичь. Он первым в истории философии пытается преодолеть разрыв между обыденным сознанием и философским мышлением, положенный Парменидом. 

В диалоге «Менон» Платон ставит вопрос, на который у его учителя ответа бы не нашлось:

«Каким же образом, Сократ, ты будешь искать что-либо, не зная, что оно такое? Что из неизвестного тебе изберешь ты предметом исследования? Или если ты в лучшем случае даже натолкнешься на это, откуда ты узнаешь, что оно именно то, чего ты не знал?» [Менон, 80d]. 

Для Сократа поиск всеобщего основания в сфере особенных представлений остаётся безуспешным, так как требование непротиворечивого результата вечно отдаляет искомую истину, подобно тому, как в истории нашей страны коммунизм всегда лишь маячил на горизонте, удаляясь по мере приближения.

Внутреннее противоречие истины необходимо, так как сама природа познания полагает его, ведь по Платону «знание – это воспоминание». Он объясняет это следующим образом: «Если человек, что-то увидев, или услыхав, или восприняв иным каким-либо чувством, не только узнает это, но еще и помыслит нечто иное, присущее иному знанию, разве не скажем мы, что он вспомнил то, о чем мыслит?»[Федон, 73с]. Воспринимая что-либо, мы всегда имеем в виду еще и нечто иное, подобно тому, как видя дом друга, мы представляем себе самого друга, а вынося суждения о справедливом или прекрасном, основываемся на собственном представлении о красоте и справедливости. Следовательно, по Платону, душа должна быть приобщена к идейному содержанию явлений до начала своего телесного существования, а в опыте лишь вспоминать его.

Знание таким образом присутствует в сознании в себе, и только в опыте становится определенным для себя. Этот процесс Платон определяет как науку умирать. «Те, кто подлинно предан философии, заняты на самом деле только одним умиранием и смертью» [Там же, 64a]. Так, через смерть своих представлений душа устремляется к идее (ιδέα).

Все, все, что гибелью грозит,
Для сердца смертного таит
Неизъяснимы наслажденья —
Бессмертья, может быть, залог!
И счастлив тот, кто средь волненья
Их обретать и ведать мог.

[А.С. Пушкин, Пир во время чумы]

Этот отрицательный процесс преодоления собственных иллюзий на пути к идее взрастает из стремления приобщиться к вечности. Все живое алчет бессмертия, поэтому звери сохраняют себя как виды через репродукцию, а люди, обладая сознанием, через речи и деяния оставляют себя в памяти рода. Развитие человеческих устремлений Платон изображает как путь восхождения к идее прекрасного.

Очарованность телесной красотой, приводит нас к осознанию родственности красоты одного тела другому, поэтому за внешним подобием мы начинаем искать одушевляющий его источник. Прекраснодушие, укорененное в заботе об общественных интересах, порождает красоту нравов (έτος), которые, оставаясь в сфере конечного, обнаруживают свое единство в открытом науками законе.

Для того, кто последовательно проходит все эти ступени открывается идея прекрасного –

«Нечто, во-первых, вечное, то есть не знающее ни рождения, ни гибели, ни роста, ни оскуднения, а во-вторых, не в чем-то прекрасное, а в чем-то безобразное, не когда-то, где-то, для кого-то и сравнительно с чем-то прекрасное, а в другое время, в другом месте, для другого и сравнительно с другим безобразное. Прекрасное представится ему не как некое лицо, рука или иное причастное телу, не как некая речь, не как некое знание, не как сущее в чем-то ином будь то в животном, в Земле, в небе или еще в чем-нибудь, а само по себе, для себя единородным вечно сущим; все же иное прекрасное причастно ему, причем таким образом, что это прекрасное возникает и гибнет, а того не становится ни больше, ни меньше, и никакого страдания оно не претерпевает» [Пир, 211a].

Платон не останавливается на образном указании предмета философии, но поиск адекватного способа её познания приводит его к выводу, что все предшествующие философские учения сводятся к двум противоположным воззрениям на познание:

• Ионийской натурфилософии, выраженной в учении Гераклита, где «ничто никогда не есть, но всегда становится» [Теэтет, 152d].
• Элейской школы во главе с Парменидом и Зеноном, «утверждающих, что все едино и неподвижно» [Там же, 184e].

Размышляя о природе движения и изменения, Платон приходит к следующему выводу:

«Есть два вида движения, количественно беспредельные: первому из них присуще действие, второму страдание. Из соприкосновения их друг с другом и взаимодействия возникают бесчисленные пары: с одной стороны, ощутимое, с другой ощущение, которое возникает всегда вместе с ощутимым» [Там же, 156a].

Таким образом, все чувственные восприятия (зрение, слух, обоняние, а также удовольствие, огорчение, страх и.т.д.) не могут существовать сами по себе, но всегда находятся в отношении к субъекту.

«Глаз наполняется зрением и видит, становясь не просто зрением, но видящим глазом, что же касается второго родителя, то он, наполнившись белизной, уже становится в свою очередь не белизной, но белым предметом» [Там же, 156e].

Дальнейший ход мысли Платона приводит к тому, что ощущения не самодостоточны и принцип всеобщей относительности и движения ведет лишь к неопределенности и произволу.

«Было бы ужасно, если бы у нас, было по многу ощущений, а не сводились бы они все к одной какой-то идее, ведь не во впечатлениях заключается знание, а в заключениях о них, ибо, видимо, именно здесь можно схватить сущность и истину, там же нет, а человек должен постигать истину в соответствии с идеей, исходящей от многих чувственных восприятий, но сводимой воедино рассудком» [Федр, 249b].

Платон не останавливается на этом и рассматривает, деятельность рассудка, продуктом, которого является мнение. Здесь и выражается принцип Сократа, показывающий противоречивость представления:

«Нужно объявить, что ложное мнение это нечто иное, нежели отход мысли от ощущения. Иначе мы никогда не заблуждались бы в области мысли как таковой. А так получается, что либо не бывает ложного мнения, либо можно не знать известного» [Теэтет, 196с].

Поэтому рассудок, связанный с ощущением, может заблуждаться. Различая предмет и выделяя в нем отличительные признаки, он никак не может дойти до его всеобщего определения, оставаясь в рамках особенных форм, которые всегда остаются лишь относительно истинными или ложными.

«И выходит, что ни ощущение, ни правильное мнение, ни объяснение в связи с правильным мнением, пожалуй, не есть знание» [Теэтет, 210a].

Выходом из подобного затруднения Платон видит очищение рассудка от мнений путем изучения арифметики, геометрии, астрономии и музыки. Желающие воспитать в себе «философский рассудок», должны выстроить свой образовательный маршрут следующим образом:

• Во-первых, им необходимо заниматься арифметикой «до тех пор, пока не придут с помощью самого мышления к созерцанию природы числа не ради купли-продажи, о чем заботятся купцы и торговцы, но для того, чтобы облегчить самой душе её обращение от становления к истинному бытию» [Государство. VII, 526c].
• Во-вторых, изучать геометрию ради познания вечного бытия, ведь мысль геометров «обращена не на чертеж, а на те фигуры, подобием которых он служит. Выводы свои они делают только для четырехугольника самого по себе» [Там же. 510e].
• В-третьих, перейти к изучению астрономии, обнаруживая математические отношения в небесном узоре, которым «надо пользоваться как пособием для изучения подлинного бытия» [Там же, 529d]. Так мы учимся «использовать еще неиспользованное разумное по своей природе начало нашей души» [Там же, 530b].
• В-четвертых, следуя пифагорейской традиции, за гармонией небесных сфер, необходимо исследовать гармонию стройных созвучий, ведь «эти две науки (астрономия и музыка) словно родные сестры» [Там же, 530d]. Занимаясь музыкой, мы следим за мелодией, различая звуки по высоте, тем самым воспитывая в себе привычку усматривать за отдельными моментами целое.

Целью изучения всех этих наук оказывается подведение к тому, чтобы «минуя ощущения, посредством одного лишь разума устремится к сущности блага» [Там же, 532a]. Это и есть начало диалектического метода – «второй навигации» [Филеб, 19c].