Бытие

Положение Ксенофана заинтересовало жителя Элеи – Парменида, развившего определение всеобщего до первой философской категории (κατηγορία) – бытия.

В своей поэме «О природе» он рассказывает о юноше, стремящемся постичь истину, который с этой целью приходит к богине Правде (Δίκη). Она сразу оговаривает условия такого познания:

Пусть не принудит тебя многоопытной сила привычки
Думать невидящим оком, гулом наполненным ухом
И языком, говоря. Логосом ты испытай
Отвергаемый многими довод, мною тебе сообщенный [B1].

Богиня предостерегает юношу от исследований конечного и изменчивого, которое столь же есть, сколь его нет:

Не допускай же себя до такого пути изысканья,
Что измышляют невежды, смертные о двух головах,
Беспомощно ум их плутает. Как стадо без пастыря,
Бродят они наугад, глухие и вместе слепые. Вздорный народ!
Небытие и бытие тем же самым и не тем же самым зовут,
И путь во всем чают обратный [B6].

Приписывая самостоятельные определения тому, что само в себе их не имеет - слышимому, видимому и ощущаемому - мы мним, что познаем то, что действительно есть. Весь этот многообразный поток суждений об изменчивом (твиты и ленты новостей) - не подлинное познание. Истинно знать, по Пармениду, можно лишь неизменное. Здесь придется немножко напрячься, вспомнить школьный курс логики и взглянуть на саму форму суждения – "что-то есть что-то" (человек есть смертное существо). Обнаружение неизменного всеобщего основания, скрывающегося за отношением конечных определений, заставляет Парменида устами богини сделать следующий вывод:

Мышление тождественно с тем, ради чего мысль есть.
Ибо без бытия, в котором сказалась она, мысли тебе не найти
Ведь сущего кроме нет ничего и ничего не пребудет [B8].

Истинная речь и истинная мысль есть одно и то же [B6], – заключает она.

В отличие от обыденного языка, в котором слова фиксируют изменчивые, случайные характеристики и остаются лишь по форме определениями сути вещей, философское познание выражает мыслимую определенность необходимого и потому неизменного содержания в самом же мышлении, поскольку полагает его как независимую от чувственных определений сущность. Второй способ богиня называет сверхчеловеческим [B1], поэтому он требует серьезной концентрации. Мысль, раскрывая истинное содержание языка, свободное от изменчивости данных чувства и созерцания, приходит к первому всеобщему и необходимому определению сути всего сущего.

Не рождено бытие и не гибнет нисколько,
Цело, единого рода, незыблемо и бесконечно.
Не было в прошлом, не будет, а есть – вполне в настоящем,
Не прерываясь, одно. Ему ли разыщешь источник?
Как и откуда расти? Из ничего? Но чего нет, того нет. [B8]

Выходит, что вопрос милетцев о первоначале не имеет смысла, если мы мыслим единое, а не мним многое, путая бытие с небытием.

Правда с дальнейшим развитием предмета философии у Парменида не заладилось, поэтому бытие богиня уподобляет: скованной необходимостью глыбе на славу скруглённого шара, пребывающего в своих границах [B8]. После возвышенного рассказа об истине богиня наставляет юношу в мнениях смертных, принцип которых она характеризует так:

Каково каждое в отношении смеси изменчивого,
Такова и мысль, приходящая людям на ум. Ибо
Природа его одно с тем, что мы разумеем,
Ведь величина и есть мысль [B16].

Парменид, в отличие от пифагорейцев, указывает, что единство количественной определенности порождено именно мыслью, а не непосредственно находится в абстракциях многообразного содержания.

Для нас учение Парменида может выглядеть беднейшей абстракцией тотальности понятия, развившейся в нашей эпохе, но для истории человечества – это был первый акт логического мышления.