Еврипид

На эпитафиях Эсхила и Софокла указано, что они были в первую очередь гражданами, защитниками отечества, а поэзия оставалась для них увлечением, которым они занимались на досуге. Еврипид в противоположность своим предшественникам посвятил всю жизнь драматургии, подобно тому как Сократ отдал жизнь философии. Искусство для него стояло выше даже гражданского долга.

С юности будущий трагик интересовался образованием, собирал библиотеку и стремился услышать всех мудрейших людей Греции. С последним ему особенно повезло, так как, живя в Афинах, он пребывал в центре культурной жизни всего древнего мира.

Еврипид был хорошо знаком с натурфилософскими учениями: знал наизусть поэму Гераклита, общался с Анаксагором, а также входил в круг слушателей Сократа. Сограждан он удивлял своей отчужденностью от общественной жизни, предпочитая обсуждению государственных дел на агоре молчаливое размышление в пещерах за городом. В мыслях о всеобщих философских проблемах Еврипид создавал трагедии, изображая в них противоречие своей эпохи.

Если Софокл освободил греческое самосознание от мифологических представлений, сменив божественный промысел героическим поступком, и обнаружил за волевыми решениями людей лишь всеобщий неопределенный рок, приводящий героев к смерти, то Еврипид привнес в чистый нрав "детей судьбы" внутренний мир, наделив их страстями и сомнениями. Агамемнон в изображении Еврипида мечется между родительскими чувствами к дочери, Ифигении, и долгом перед народом, поэтому он говорит своему рабу:

Как счастлив ты старик,
Как я тебе завидую, что можешь
Ты век прожить в безвестности...
То бог казнит обиженный,
И счастье нам рушит в прах.
А завтра смотришь, люди,
Толпа капризная, его на клочья рвут.
[Ифигения в Авлиде, 18]

Для Еврипида характеры имеют внутренне зреющее противоречие, которое развивает их точку зрения, а не заставляет лишь сохранять собственное представление ценой жизни, как это делали герои Софокла. Глубокое понимание внутренних противоречий духа позволяет Еврипиду не просто изображать трагическое столкновение характеров, но вскрывать саму суть конфликта, поэтому в момент жертвоприношения Агамемнон сознает, что царь – раб народа, поэтому говорит дочери:

Дитя мое... Не Минелая волю,
Как раб, творю... Эллада мне велит
Тебя убить... Ей смерть твоя угодна,
Хочу ли я, иль нет, ей все равно;
О, мы с тобой ничто перед Элладой.
[Ифигения в Авлиде, 1270]

В результате Ифигения приходит к сознанию необходимости собственной смерти ради высших интересов греческого народа и говорит матери:

Я умру – не надо спорить, – но пускай по крайней мере,
Будет славной смерть царевны, без веревок и без жалоб.
На меня теперь Эллада, вся великая Эллада
Жадно смотрит; в этой жертве беззащитной и бессильной
Все для них: попутный ветер и разрушенная Троя;
За глумление над Еленой, за несчастие Париса –
В ней и кара для фригийцев, и урок для их потомства,
Чтоб не смел надменный варвар жен у греков боле красть.
[Ифигения в Авлиде, 137]

Самопожертвование в представлении греков не должно было остаться без вознаграждения, поэтому в дальнейшем Еврипид пишет о служении Ифигении жрицей храма в Тавриде, объясняя её спасение милостью Артемиды. Такое божественное снисхождение древние называли deus ex machina. Этот прием внешнего разрешения коллизии Еврипид использует в своих трагедиях довольно часто, что приводит его обратно к мифологическим представлениям, от которых стремились уйти Эсхил и Софокл.

Основным движущим противоречием в трагедиях Еврипида становится конфликт мифологического чувственного сознания и рассудка, разработанного натурфилософией. Ярким примером такого противостояния является трагедия «Вакханки».

Фабула

В город Фивы с востока приходит молодой кудрявый юноша, представляющийся богом Дионисом, и уводит всех женщин пьянствовать и веселиться в леса. Царь Пенфей, желая прекратить хтонические бесчинства, приказывает поймать зачинщика и всех вакханок. Диониса приводят к Пенфею, и он рассказывает, что на празднике – его мать – Агава. Поэтому он предлагает молодому царю стать свидетелем пьяного буйства перед тем как разогнать вакханок. Пенфей доверяется хитрому богу и отравляется в леса, где женщины раздирают его на клочья, видя в нем зверя. Агава насаживает голову сына на тирс. Протрезвев женщина сознает весь ужас своего поступка и вместе с сестрами покидает Фивы.

Еврипид был окрещен современниками трагичнейшим из поэтов за яркую образность ужаснейших событий и конфликт выраженный через аффект. Смерть Пенфея он передает устами вестника во всех подробностях:

И вот всех прежде мать его, как жрица, 
Бросается на жертву. Тут Пенфей 
С волос срывает митру, чтоб признала 
Свое дитя Агава и спасла 
Несчастная; щеки касаясь с лаской, 
Он говорит: "О мама, это я, 
Пенфей, тобой рожденный с Эхионом. 
Ты пожалей меня и за ошибки 
Свое дитя, родная, не губи!" 
Но он молил напрасно: губы пеной 
У ней покрылись, дико взор блуждал, – 
И рассуждать была она не в силах: 
Во власти Вакха вся тогда была. 
Вот в обе руки левую берет 
Злосчастного Пенфея руку, крепко 
В бок уперлась и... вырвала с плечом – 
Не силою, а божьим изволеньем. 
Ино с другой напала стороны 
И мясо рвет. Явилась Автоноя. 
За ней толпа. О боги, что за крик 
Тут поднялся! Стонал Пенфей несчастный. 
Пока дышал, и ликований женских 
Носились клики. Руку тащит та, 
А та ступню с сандалией, и тело 
Рвут, обнажив, менады и кусками, 
Как мячиком, безумные играют... 
Разбросаны останки по скалам 
Обрывистым, в глубокой чаще леса... 
Где их сыскать? А голову его 
Победную Агава захватила 
Обеими руками, и на тирс 
Воткнула – головой считая львиной; 
Трофей по Киферону пронесла, 
И вот, покинувши сестер и хороводы, 
Уж здесь она, по городу идет...
[Вакханки, 1113]

Театр для Еврипида становится трибуной, с которой он учит людей, устами персонажей обращаясь прямо к публике, поэтому Кадм – дед Пенфея, при встрече с дочерью отрезвляет её, словно обращаясь ко всем людям:

О горе, горе! Если только всё, 
Что сделали, поймете вы, ужасна 
Скорбь ваша будет. Если ж навсегда 
Пребудете в безумии, ни счастья, 
Ни горя знать вам больше не дано. 
[Вакханки, 1258]