Жуткая девочка
Alice & Sean AmerteНазад к оглавлению
< Вечер в беседке ------
Назад, в череп.
Хватило одной лишь мысли. Импульса на возвращение, и невидимая сила втянула неживого обратно в череп, со скоростью, равной одному человеческому шагу — так Шатрад для себя охарактеризовал это путешествие, оглядывая кабинет внизу.
Та же полка, на которой он лежал.
Тот же стол перед ним, тот же круг на полу. Всё плыло, подкруживалось, будто бы у духа остался орган, способный передавать чувства сродни укачиванию в бурю на море. Только вот он не полностью вернулся — часть его ещё тянуло обратно в мир мёртвых, но Шатрад не собирался отпускать чужую кость. Свою, теперь уже, кость, отчего-то ставшую почти неподъёмно тяжёлой.
Дух сфокусировался на ничего не происходящем здесь и сейчас, по чуть-чуть смог отняться от шкафа и выбраться в середину комнаты. Ему так хотелось снова раскинуть руками, так широко, как мог, — а от мысли повело в сторону, да и только. Хотел бы ногами ощутить пол, натоместь же грохнулся об него, удивлённый таким резким движением и оглушённый грохотом от падения.
Снизу казалось, что в кабинете призывателя двигались только сумерки, и тени грозно скалились из банок со скелетиками… с ходу и не понять даже, кого. Животные? Химеры?.. Любопытства ради Шатрад подбирался к ним, заглядывал через стекло, всматривался в серые кости, а ведь они тоже могли стать какому-нибудь мёртвому новым домом. Бегло скользнул взглядом по аккуратным подписям на бирках, но и они ничего не подсказали. Двинулся вдоль стеллажей, выглядывая мелкие вещицы. Узнал среди книг те, что и сам когда-то читал, и представлял, какие у незнакомых ему страниц аромат и звук. Оттачивал движения и скорость, учился двигаться не только вперёд, но и боком, и назад, и выписывать в воздухе плавные линии.
Учился, и изнывал от скуки.
Приноровившись, отправился разведать, что же там, за спущенными с узлов шторками, наполовину скрывающими балкон. Шатрад приготовился к музею из скелетов, гирляндам из мёртвых птиц, на худой конец анатомическим пособиям, раскрытых на изображениях внутренних органов, — ожидал увидеть мерзость, подобно той, что уже стояла на полках, а на деле он вылетел в убранный уютный уголок. Круглый столик на двоих расположился между плетёных кресел, повёрнутых к окну. За окном, через сад, виднелись огоньки в другом крыле дома, и порывы ветра бесшумно колыхали листья высоких кустов.
На балкон вели два арочных прохода, а между ними на колонне висели часы превосходного качества: детали блестели даже в сумерках, равномерно качался маятник, ход механизма слажен, точность времени до секунды — Шатрад знал это, потому что сам любил умело изготовленные вещи; к тому же, он узнал руку мастера по тонкой гравировке.
Урр.
Часы искусно вписались в герб дома — восемь полумесяцев вокруг щита, увенчанного шлемом — семья рыцарей, не вставших под знамёна церкви в смутные времена и сохранивших верность королевской семье. Вот так повезло, оказаться призванным именно кем-то из Кэмпбеллов, с которыми при жизни Шатрад успел и многократно пересечься, и серьёзно повздорить. Всё его естество противилось признавать этих людей достойными силы, и он не упускал шанса порочить их имя. Всегда, стоило одному из них где-то появиться в одном пространстве с Шатрадом, можно было ожидать беды.
Слишком много он знал про эту семью, а теперь зависел от одного из них.
Духу вдруг очень-очень захотелось швырнуться собой в часы. Разбить стекло. Сорвать стрелки. Встрять, как та кость в горле, только в механизме, чтобы починить их стало невозможно или хотя бы заоблачно дорого, потому что тогда бы пришлось везти часы в Атталию, к мастерам…
Он уже примерялся, как нанести удар, однако его внимание привлекла одна очень интересная деталь — тишина. Видел, как стрелка идёт, но не слышал.
Где же цоканье?
В этот раз Шатрад не поддался панике, как в момент, когда призыватель собирался отправить его обратно во тьму. Стрелка равномерно двигалась по кругу, но привычного стука хода не слышно. Может ли быть, что он всё ещё не полностью вернулся в тело? Его больше не шатало, не крутило, и череп не казался таким уж весомым. Может, обретя свою личность, тем самым что-то нарушил, и теперь теряет другие части себя? Как, например, голова вроде кружилась, а слух вот мог и пропасть…
Да не может быть, бред какой-то. Подлетел поближе, повернулся, как бы ухом приложился к часам. Это просто работа мастера. Очень качественная, продуманная работа мастера, которую ещё и обслуживают вовремя, вот оно и работает беззвучно, — убеждал себя, замерев, стараясь не дёргаться от скрежета, возникающего от его прямого контакта с часами.
Прислушался, боясь лишний раз пошевелиться, и…
Тишина.
Терпеливо ждал, ждал, и ничего не происходило. Прислонился другой стороной и снова ждал, и вновь ничего не слышно. Выругавшись, он отлетел от часов и начал недовольно покачиваться перед ними, представляя, какое у него было бы выражение лица. Залегли бы складки между бровей или, может, поджал бы губы и опустил уголки вниз? Никогда не задумывался о таких вещах, а теперь вдруг стало интересно. Его мысли плавно перетекли к другому вопросу: а какое было лицо у того человека, кому принадлежал этот череп? Мужчина то был? Может, женщина?..
Вниманием он вернулся к часам. Будь у него сейчас тело, пожал бы плечами, а так только качнулся и нырнул в одну арку в кабинет, вернулся через другую на балкон и так по кругу, снова и снова. Крушить… раздолбать бы что-нибудь? Можно… позже, пожалуй…
Тишину и скуку разгоняли собственные мысли.
Среди прочего Шатрад прикинул возможную дату своей смерти: тридцатое, может, тридцать первое Ауста — последний день в его памяти так полностью и не восстановился и походил на смутный клубок ощущений, образов, ковыряться в котором он не спешил. Мог ориентироваться на известные события — ученики и мастера перед началом учебного сезона съезжались в обитель на протяжении всей недели, готовясь к новому учебному году: кому-то предстояло отправиться на самостоятельную практику и следующие миссии, а младшим ученикам надлежало провести там год в тяжких учениях.
Шатрад вспоминал месяцы.
Церковь отсчитывала от праздников и положения космических тел; так, самыми главными праздниками были равноденствия и солнцестояния. И, конечно, новый год по церковному календарю начинался в день одержания святым жрецом победы над империей тьмы.
На его родине, в крохотном королевстве Атталия на Большой земле, летоисчисление начинали с года, когда первый истинный король объявил незаселённые холмы своей территорией и возложил камень будущего дворца. В остальном же их счёт был такой же, как и у всех других магов, а те вели свой календарь по названиям, которые — так говорит легенда — были принесены седым странником из другого мира. Значения давно позабыли, но сохранили счёт и делили год на двенадцать месяцев. Эти названия использовались и в Мидднстере, и на Большой земле.
Кабинет — арка — балкон — арка — кабинет. Круг. Его год жизни в Мидднстере походил на такой же круг. Как и другие мастера, он приезжал в храм Калех перед Меди, первым месяцем осени. Грандмастер относился к Шатраду с недоверием, зная о непостоянных и порой даже опасных увлечениях чернокнижника, но позволял тому читать лекции о магии душ и силовом влиянии на живых существ. Недолго, до зимы, и потому маг часто проводил Хюдрев[3] и Тахвед[4] в стенах обители.
А в начале Рагвюра[5], первого месяца зимы, Шатрад отправлялся путешествовать по Мидднстеру, манимый волшебством снега, морозным касанием на коже, запахом еловых шишек и непередаваемым ощущением ветра в волосах, когда он, найдя спутницу на вечер, кружил с ней на коньках по льду. Однажды он привёз домой картину; на ней спящие сосны масляными мазками застыли под белой, с голубым отливом, краской, а, дотронувшись до полотна, можно ощутить острые края, подобно тому, как кусается мелкий снег, в метель летящий в лицо.
Картина осталась в Атталии.
Шатрад путешествовал по зимнему королевству, каждый раз выбирая место, где ещё не бывал прежде, на ночь находя тепло приютов, таверн, постоялых дворов. Только этот новый три тысячи пятьсот пятьдесят пятый год общего летоисчисления он планировал встретить в портовом городе, с видом на взрывающиеся фейерверки над водой, в объятьях красавицы из богатой семьи, имя которой он забудет на следующий день, и музыкой громче его мыслей, и горечью пива во рту…
Он бы и дальше вспоминал утраченное в смерти, только его внимание привлекла лампа — стояла на столе, на вид ни к чему не подключённая, а зажглась сама, подсветила жёлтым светом бумаги рядом. Ночник, решил Шатрад, подлетая поближе к столу. Там, под всякой мишурой, он заметил уголок газеты. Кое-как, каждый раз содрогаясь от скрежета, собой убрал мелкие предметы прочь.
В уголке издания значилось: «2 Меди».
Значит, прошло всего несколько дней, а новости уже напечатали. В тексте на первой странице рассказывали и про храм Калех, и про «беспрецедентное происшествие», и что-то ещё в цитатах от людей, далёких от сообщества тёмных магов. Но там не говорилось о том, как на это отреагировали богатые семьи и дворяне. Не писали ни слова из дворца. Будто первая полоса — это самое большее, чего достойны погибшие…
А говорил же ему Грандмастер пропустить этот год, не появляться в обители. Но неспособный к долгосрочному планированию Шатрад не придумал, где мог бы провести столько времени и ещё остаток зимы, поэтому, несмотря ни на что, приехал в храм.
Теперь он такой никуда не вернётся. А если ещё и дома не появится к концу Мая[6], то родня сочтёт его погибшим.
Мёртвым.
От этой мысли он замер, смотря в закрытое окно балкона.
Бедная матушка, как она будет себя чувствовать, когда узнает?
Даже если новости о штурме храма и дойдут до королевства, то никто его не станет искать, потому что он приезжал домой не чаще, чем раз в год, всего на неделю.
Нет, он никак не мог позволить себе стать мёртвым. Потому что там матерь останется одна, потому что он обещал вернуться, потому что ему, в конце-то концов, всё ещё хочется жить! Со злости скрипнув зубами, Шатрад со всей силой, на какую был способен, на полной скорости врезался в стекло.
Треск оглушил его, но дух упорно тащил свой череп дальше, во внутренний двор, припав к земле и задев куст-другой.
Обернулся только когда достиг дорожки, ведущей в сад. Острые осколки в раме свидетельствовали о его проступке и угрожали поцарапать череп, если тот решит вернуться.
Шатрад расхохотался от каламбура ситуации. Полетел дальше, считая: у него было время в целых шесть месяцев, чтобы найти себе новое тело и как можно скорей отправиться домой. Правда, неизвестно, как он будет объяснять новый облик. Но, как он сам же много раз говорил за столом, проблему расклада надо решать по мере открытия карт.
Шатрад поднялся повыше и окинул взглядом особняк внизу. Выполненный в форме «П», он больше походил на королевский дворец, чем родовое поместье. С высоты птичьего полёта открывался вид на обширные окружающие земли. Лампы выхватывали из тьмы очертания знакомых построек: конюшня, дом прислуги, амбар, — и что-то ещё, чудное.
Почему эта семья так роскошно живёт? Почему они вообще живы, а он теперь — нет? Его захлестнула обида. Не пытаясь больше подавлять в себе злость, он ринулся в сторону конюшен. Заметит ли кто-нибудь летающий череп? Возможно ли что-нибудь сломать, будучи в таком виде? Проверим-ка прочность новой челюсти! Наверняка паника животных, если те начнут бесноваться, привлечёт чьё-нибудь внимание. Ему очень хотелось посмотреть, что будет, если он сможет открыть засовы и отворить ворота, и, может, хапнуть кобылу за ляжку.
Однако представить — не то же самое, что и сделать. Разглядывая балку, запирающую ворота, он так и не решился попробовать поднять её собой, хотя мог бы попробовать, наоборот, надавить с другой стороны так, чтобы как рычаг вытолкнуть её. Особенность черепа только передавать тот звук, который получается при ударе, трении и падении, не воодушевляла на такие эксперименты.
В итоге Шатрад оставил стойла в покое и направился к дому. Его трясло от неистового желания разрушать и пугать, и навести у богатеньких шороху, и устроить бардак, такой же беспощадный и бессмысленный, как его смерть. Но всё, на что его хватило, это ворваться в дом и пролетать под юбками прислуги, посбивать расписные вазы, запутать несколько человек в шторах и испугать нянечку двух малышей. Осколки трещали под ногами людей, земля следами подошв отпечатывалась на дорожках, и слова проклятий разносились над откалывшимися углам рам.
Забавляясь с устроенной шалости, Шатрад ощутил ещё и тепло, что разливалось в нём; словно он, переполошив весь дом и заставив стражу бегать за ним в тщетных попытках сбить заклинаниями, питался их эмоциями.
Сила заряжала его. Делала быстрей, проворней.
Тем не менее, самому с одной только щёлкающей челюстью выступать против четверых магов — глупо, и дух резко свернул в один из множества длинных коридоров правого крыла, намереваясь покинуть дом через ближайшее окно. Надо же было из всех вариантов выбрать именно тот, в котором кто-то очень нехороший завесил все окна плотными шторами. Летел вперёд, петлял, чтобы по нему никто не попал, и свернул на ближайшем повороте.
Окутанный мраком, Шатрад продолжал продвигаться вперёд. Незнакомое место пугало его чуть меньше, чем перспектива оказаться пойманным. Впрочем, мимо него уже некоторое время ничего не пролетало. Обернулся — а за ним никого. Никто не последовал за черепом в этот стрёмный коридор.
Решив, что оторвался и можно спокойно поискать выход, Шатрад бодро двинулся дальше, покачиваясь под мелодию вспомнившейся ему песенки про трёх мужей, бар и пиво. Неудивительно, что именно в барах Мидднстера часто звучали её слова.
Дважды неживой промычал припев себе под нос, пока до его осознания не дошла мысль, что окон-то в этом месте нет, как нет ни света, ни картин, ни цветов. Лишь голые стены и очертания дверных проёмов слабо проглядывались во тьме впереди, а, ещё раз обернувшись, очень-очень далеко увидел начало коридора. Пролети он такое расстояние, точно бы уже оказался за пределами особняка. Однако он всё ещё в доме, окружён стенами.
Он обернулся. Нормальные стены, нормальный потолок. Вовсе они никуда не двигаются, но тогда почему ему стало казаться, что всё вокруг сжимается и давит на него?
— Игрушка? — раздался высокий, пронзительный голос рядом.
Не успев даже удивиться тому, что вообще расслышал вопрос, Шатрад, как ошпаренный кот, отдёрнулся, разворачиваясь в воздухе. В коридоре у приоткрытой двери в не менее тёмном месте стояла бледная девочка в белом платье. Одной ручкой она держала простой кованый подсвечник, другой прижимала к груди фарфоровую куклу. Огонёк бликами прыгал по закрытым векам, выцветшей краске на щёчках, терялся в трещине, расколовшей лицо на две неровные части. Платье на кукле точь-в-точь повторяло одежду хозяйки.
«Нет, — застанный врасплох бесшумным появлением ребёнка, хотя девочка носила белые туфельки с бантиками, дух растерял весь запал, а ещё и эти проклятые стены точно движутся, хотят зажать в тиски, — нет, не игрушка. Иди отсюда, девочка. Давай, топай!»
Малышка никуда не спешила.
— Игрушка? — прищурилась, не сводила взгляд с неживого.
Шатрад уже чувствовал неладное и сдавал назад, стараясь не привлекать внимание этой до ужаса странной девочки. Видел, как она опустила голову, оценивающе посмотрела на свою куклу, перехватила ту за ножки, перевернула вниз головой и со всей силы ударила ею об стену.
Маленький нос вздёрнулся, на переносице появились складочки. Злые глаза нашли удаляющийся череп под потолком.
— Игрушка! — требовательно выкрикнула девочка, уронив под ноги подсвечник. — Игрушка!
Широко улыбнулась, протянула вперёд ручёнки и бросилась ловить череп.
Казалось, потолок упал на половину высоты.
Выбор очевиден — лучше милость разозлённых магов семейки Кэмпбеллов, чем один злющий ребёнок не в себе. Детям вообще полагалось бояться темноты и шугаться черепов, думал Шатрад, но что-то пошло не так. Он как мог быстро полетел назад, к слабому свету коридора, из которого имел такую неосторожность завернуть во мрак этой ловушки.
Теперь ему стало понятно, почему за ним никто не побежал. А вот почему свет, к которому он так стремился, не приблизился ни на шаг, — не понял. Ведь это работало буквально вчера, или сегодня, и всё получалось, а сейчас — никак. Только стены всё ближе. Коридор змейкой изгибался, крутился. Где пол, где потолок — всё перевернулось.
Стук и скрежет привели его в чувство, когда череп чиркнул по стене. Он поднялся подальше от пальчиков девочки. В прошлом — чернокнижник, он перебирал в памяти всё, с чем сталкивался на практике: незаметные долгоживущие проклятья, фамильяры, убежавшие из-под контроля, переводы старых книг — разное, что никак не связано с закрытыми пространствами. А в подробности искажения времени и восприятия он и вовсе не любил вдаваться, считая, что там хватает специалистов куда более квалифицированных. Потому что зачем вникать в то, что встречается только в очень плохих местах и с очень плохим исходом? Зачем вообще тратить силы и время на головоломки, если можно просто наслать на человека дюжину несчастий, одно хуже другого, и к часу последней беды отчаявшаяся жертва сама сведёт счёты с жизнью?
— Плохая игрушка! — кричала девочка, топала ножками.
Она не сдавалась и в какой-то момент стала даже похожа на обычного ребёнка, сжавшего кулачки от бессилия, с дрожащими губами и влажными глазами. А потом она завизжала, не спуская взгляда с желаемого. От её голоса, казалось, кости черепа дребезжат, и силы покидали духа, лишая способности держаться под потолком.
Неизвестно, сколько бы ещё она так стояла и кричала, с широко распахнутым ртом, покрасневшими щеками и носом, и из-под сдвинутых бровей яростным взглядом сверлила его, и когда бы Шатрад рухнул ей под ноги без сил, если бы не пришёл тот самый мужчина, что призвал духа в череп.
— Матильда, — низкий голос, твёрдый тон. Он одним словом перекрыл рёв девочки.
Закрыв рот, она указала вверх. Увидев, что малышка так страстно желала получить, он лишь хмыкнул.
— Нет, Матильда.
Девочка, похоже, не знала такого слова. Она снова начала подпрыгивать, и близко не доставая до Шатрада, и орать:
— Игрушка! Игрушка!
Но призывателя это не интересовало. Раскрыв ладонь на уровне лица, он со скучающим видом подождал, пока череп подтянуло к нему. Шатрад смолчал, когда пальцы погрузились в глазницы его обиталища — лучше так и наблюдать, как удалялась от него Матильда, вытирая слёзы, чем оставаться в этом месте. Плач девочки ещё долго звенел в памяти, постепенно сменяясь на противный скрежет от касания украшений призывателя.
В этом доме определённо было нечто пострашней, чем оказаться духом в чужом куске тела без рук и без ног. И он совсем не хотел открывать для себя секреты Кэмпбеллов.
[2] Меди — с валлийского Medi — первый месяц осени.
[3] Хюдрев — с валлийского Hydref — второй месяц осени.
[4] Тахвед — с валлийского Tachwedd — третий месяц осени.
[5] Рагвюр — с валлийского Rhagfyt — первый месяц зимы.
[6] Май — с валлийского Mai — третий месяц весны.