Жизнь во сне

Назад к оглавлению

< Ну медиум, и что? ------

Сухие пальцы книгочея приглаживают рисунок. Упрямо возвращаются с других страниц к той самой, где одна из первых закорючек Кукольника изображала примитивные способы соединения частей тел. Тогда он только учился понимать устройство фигурок на примере людей. Зарисовывал кости. Суставы. Его грубые наброски не несли сути самой книги, и скрывать их нет смысла.

Они остаются на страницах — первые наброски, домыслы, идеи. Впечатались чернилами. Один такой заинтересовал старого переводчика, будто в нём хранился какой-то ответ на вопрос. Книгочей так давно и упрямо пытается перевести записи, что стал одержим дневником, и особенно — этим рисунком.

А там, где одержимость, там и слабость. Раскол, в который так легко проникнуть. Пока книгочей усердно трудится, перекладывая одни слова в другие, на ином языке, о чём рассказывают мне чернила на кончиках пальцев, я же хватаю и другие воспоминания о словах и перевожу их для него. Я дурачу его, а он меня, читая бессмысленные книги и газеты. Газеты! Что это? За что из крепких деревьев делают такую хрупкую, бездушную вещь, как газета?

Мы ходим по кругу, пока не опускается ночь. Книгочей уверен, что всё сделал правильно, ведь он уже переписал добрую половину дневника. На его пальцах ощущаю те, другие, слова, предложения, сотканные из чернил. Неживые.

Закончив ещё один день кропотливой работы, книгочей ползёт домой. Следую за ним вниманием, по невидимой связи, образовавшейся между ним и дневником. На улице, в окружении людей, и дома, в кругу большой семьи, и даже в своей мягкой постели, принимающей его медленно угасающее тело, — везде между нами есть связь. Каждую секунду своего бодрствования этот человек посвящает мне и только мне и думает лишь о том, какие слова переведёт завтра.

Я же прихожу к нему во снах.

Книгочей прожил насыщенную жизнь. Побывал в нескольких странах, дважды женился, обзавёлся пятью детьми. Во снах он путешествовал, находил редкие книги, читал во дворце. Но самые яркие видения — воспоминания о его юности, когда колени не болели от бега по длинным коридорам, при просыпании не тянуло спину, и волосы ещё росли густыми черными локонами, тогда казавшимися бесконечным мучением при попытке завязать их в правильный узел на макушке. Всё, что тогда заботило, это добежать из одного крыла замка в другое, чтобы успеть передать свитки, забрать другие и бегом отнести их в библиотеку или зал совета, или в покои чиновника, если такова была воля.

Юноше разрешалось смотреть в библиотечные свитки только с заходом солнца, и только по несколько часов, и это обнадёживало его, дарило радость. Стать учёным при дворе — задача почти непосильная для того, кто родился в бедной семье. Но он старался. Каждый день. При свете солнца бегал туда-сюда, низко кланялся, запоминал, кому и что передать, а вечером при свечах читал всё, до чего мог дотянуться.

Сон, сотканный из обещаний о прекрасном будущем в крепких объятиях старшего наставника. В нём исполнялись мечты, но каждый раз наступал момент, когда чудесные мгновения обрывались с треском горящего дерева. Огонь пожирал так горячо любимую библиотеку, заживо пожирал всех, кто был в замке, его хозяев, прислугу и даже птиц в клетках. Огонь раскинулся, заполз в каждую комнату, поднялся к небу ненасытной стеной и вбирал в себя всё, до чего дотягивались его жгущие языки.

В этом кошмаре книгочей кричал от боли.

Порой случалось, что старый разум вспоминал себя в мареве юности и находил в себе силы, чтобы сделать что-то иначе, не так, как случилось на самом деле, отыскать другой путь, но итог всегда один: боль и смерть.

Юноша умирал в кошмарах, старик просыпался в холодном поту. Бог древесных созданий ощущал, как в ужасе трепеталось сознание человека. Просто сон. Плохой сон.

Утром книгочей возвращался к дневнику, будто ничего и не случилось. Ночью к нему приходили кошмары и в кольцо сжимали всё, что знал и во что верил человек, по капле выдавливали из него жизнь.

Всё, что вокруг — вот настоящий кошмар, убеждали сны книгочея, кошмар человека, убегающего от единой правды — он умер. Не было никогда путешествия в другую страну, не звенели свадебные колокольчики на нитях в храме, не признавал никто трудов и знаний переводчика — всё это ложь, фантазия, придумка. Долгий мир перед кромешной тьмой из ничего. Нужно лишь отпустить, чтоб обрести покой, чтобы боль горящей плоти больше не тревожила.

Покориться судьбе. Принять свою смерть.

С его пробуждением я отступаю назад, в надёжное хранилище из страниц дневника и переплёта и жду его.

Однажды, обязательно, он сдастся, сломается, умрёт, и тогда дневник передадут дальше, в другие руки. Тому, кто будет готов воплотить в жизнь мои замыслы.

А пока мы подождём.

Я и мои творюшки.