Секунда до эха. Часть 3
Инженер себяКатя сидела напротив. Ее поза не изменилась. Руки по-прежнему лежали на столе, одна все еще касалась его пальцев. Лицо было белым, как выбеленная кость.
А ее глаза... В ее глазах была пустота. Не просто отсутствие мысли, а что-то более глубокое, окончательное. Они были похожи на объективы камеры, за которыми выключили механизм записи. Они отражали тусклый свет лампы без искажений, без фокуса, без малейшего намека на жизнь за зрачком.
Его рука, касавшаяся ее, ощутила холод.
— Катя? — его голос был чужим, сорванным шепотом.
Никакой реакции. Она ровно дышала. Грудь едва заметно поднималась и опускалась под серым свитером. Пульс на ее запястье, который он нащупал дрожащими пальцами, был ровным и сильным. Физически она была здесь. Идеально функционирующий организм.
Но ее не было.
Лев отдернул руку, как от огня. И тогда он понял. Ужас пришел как холодная, безжалостная инженерная констатация. Он не вытащил ее. Он не спас ее. Когда он в панике рванул рубильник, он разорвал канал. Он захлопнул дверь, когда она была еще там, по ту сторону. Он оборвал нить.
Он не вытащил ее. Он отрезал ее.
Он оставил ее там.
Эта мысль была настолько чудовищной, что на мгновение в подвале потемнело. Он остался один в своей спасательной шлюпке, глядя на пустой скафандр, из которого только что вырезал астронавта.
Он вскочил, опрокинув стул. Первым импульсом было снова нырнуть, броситься за ней. Но он знал, что это безумие. Канал был разорван. Он даже не знал, куда нырять. И они были там. Наблюдали. Ждали.
Он смотрел на нее, сидящую за столом, — идеальную, неподвижную статую живой девушки. Он подошел и осторожно, почти боясь, коснулся ее щеки. Кожа была теплой от крови, но неживой. Он заглянул в ее глаза, пытаясь найти хоть что-то. Искру. Эхо. Но там была только его собственное искаженное отражение.
Его дар, его проклятие, его способность «слышать» следы чужих жизней — сейчас он был абсолютно глух. Он протянул свое ментальное чутье к ней, ожидая почувствовать привычную вибрацию, легкую панику, тепло. Но наткнулся на гладкую, непроницаемую стену. Как будто ее сознание было отполировано до зеркального блеска, не пропуская ничего внутрь и не выпуская ничего наружу.
Он рухнул в свое кресло, обхватив голову руками.
И тогда, в этой оглушающей тишине ее отсутствия, он почувствовал это. Очень слабое, почти на грани восприятия. Не в ней. В себе.
Остаточный отпечаток.
Когда они держались за руки, когда их сознания слились, чтобы нырнуть, крошечная, микроскопическая часть ее структуры, ее резонансной частоты, отпечаталась на нем. Это не было воспоминанием. Не было эмоцией. Это была чистая информация. Как серийный номер детали. Уникальная сигнатура ее бытия.
Он держался за этот отпечаток, как утопающий за щепку. Это было все, что от нее осталось. Не в мире. В нем. Он стал ее последним артефактом. Живым, дышащим, полным вины реликварием.
Геометрия Горя
Прошли дни. Лев не считал их. Время потеряло свою линейность, превратившись в вязкую, серую массу, состоящую из циклов. Утро — серый свет в оконце. День — искусственный свет лампы. Ночь — темнота, в которой ее ровное дыхание звучало оглушительно громко.
Он стал ее смотрителем. Механиком при безупречном, но молчащем механизме. Он научился этому с холодной, отстраненной эффективностью, которая пугала его самого. Он кормил ее с ложки жидкой овсянкой, и она глотала, когда ложка касалась ее губ, — чистый рефлекс. Он умывал ее лицо влажной тканью, и она не сопротивлялась. Он переодевал ее, стараясь не смотреть, не чувствовать, не думать, превращая этот акт почти интимной близости в стерильную процедуру.
Его подвал превратился из убежища в мавзолей. Аромат озона и грозы, который она принесла с собой, выветрился. Теперь здесь пахло только его отчаянием и больничной рутиной.
Иногда он садился напротив нее и просто говорил. Рассказывал о книгах, которые читал, о схемах, которые чертил. Он описывал ей артефакты, их истории, их «вкус». Он делал это не для нее. Он делал это для себя. Чтобы ее молчание не поглотило его полностью. Чтобы ее ровное дыхание не стало единственным звуком в его вселенной.
Однажды ночью, не в силах больше выносить это молчание, он включил музыку. Старый винил Тома Уэйтса. Хриплый, прокуренный голос заполнил подвал, рассказывая истории о сломанных жизнях и дожде на асфальте. Катя сидела в кресле, глядя прямо перед собой. Музыка омывала ее, как вода — камень. Не оставляя следа.
Он понял, что сходит с ума. Его горе не было эмоциональным взрывом. Оно было медленной, методичной эрозией. Он, человек контроля, потерял контроль над самым главным — над реальностью. Его мир сузился до этой комнаты и этой молчащей девушки.
Отпечаток ее сознания, который остался в нем, не угасал. Он был постоянным, тихим гулом на задворках его мыслей. Он пытался работать с ним. Пытался «прочитать» его, усилить. Но это было все равно что пытаться воссоздать симфонию по одной-единственной ноте. Он мог определить ее тональность, ее частоту. Но не мелодию.
Он начал думать как инженер. Если есть точка А (его отпечаток) и была точка Б (ее сознание в момент разрыва), значит, между ними должен быть вектор. Путь. Он не мог вернуть ее. Но, может быть, он мог проследить, куда она ушла?
Эта мысль была безумной. Но она была единственной, что имела структуру. Единственной, что давала подобие цели.
Он снова сел за свои приборы. Но теперь он искал не аномалию во внешнем мире. Он направил все свои сканеры внутрь. На себя. На тот крошечный, чужеродный фрагмент в своей голове. Он пытался выстроить его геометрию. Понять его координаты не в физическом пространстве, а в том, другом, ментальном.
Он работал сутками, забывая о еде и сне, подпитываемый черным кофе и своей виной. На экране осциллографа, подключенного к датчикам, которые он прикрепил к собственным вискам, медленно вырисовывалась сложнейшая, многомерная фигура. Она была похожа на кристалл Лихтенберга — фрактальный узор, который оставляет удар молнии. Это была она. Геометрия ее души.
И в самом центре этой геометрии была точка сингулярности. Место разрыва. Место, где ее больше не было. И из этой точки исходил едва заметный, затухающий вектор. Он не указывал ни на север, ни на юг. Он указывал… в сторону. В измерение, которого не было на его картах.
Он понял, что в одиночку ему не справиться. Ему нужен был кто-то, кто понимает в геометрии этого мира больше, чем он. Кто-то, кто видел подобные разрывы раньше. Кто-то, кто предупреждал его.
Онтологическая Хирургия
Оставить Катю одну было немыслимо. Он одел ее в теплое пальто, закутал в шарф. Она подчинялась его движениям, пассивная, как манекен. Когда он вывел ее из подвала на улицу, в серый, промозглый день, он впервые за много дней ощутил на себе взгляды прохожих. Взгляды, полные любопытства и жалости. Они смотрели на красивую девушку с пустыми глазами, которую вел под руку измученный, небритый мужчина. Для них это была бытовая трагедия. Никто из них не мог представить истинный масштаб катастрофы.
Он нашел Архитектора там, где и должен был. Не на вокзале, не в кафе. В читальном зале Российской национальной библиотеки. В царстве абсолютного порядка, тишины и пыли веков. Старик сидел за столом в дальнем углу, под зеленой лампой, и изучал старинный фолиант с планами крепостей Вобана. Он даже не поднял головы, когда Лев подошел к столу, ведя за собой молчаливую Катю.
— Я же сказал тебе оставить это, — произнес Архитектор, не отрывая взгляда от чертежа. Его голос был сухим, как шелест страниц.
— Я не мог, — ответил Лев. Его голос прозвучал в гулкой тишине зала слишком громко. Несколько человек недовольно подняли головы.
Архитектор наконец поднял глаза. Сначала на Льва, потом на Катю. В его блекло-голубых глазах не было ни удивления, ни сочувствия. Только холодная, усталая констатация. Он посмотрел на нее так, как смотрят на сломанный механизм, который уже не подлежит починке.
— Ты притащил ее сюда? — в его голосе прозвучало что-то похожее на брезгливость. — Ты хоть понимаешь, что она теперь такое? Она — маяк. Пассивный резонатор. Все, что осталось от ее сознания, застряло там, в петле. И теперь она притягивает их.
— Корректоров, — сказал Лев.
— Это наше название. Слишком человеческое, — Архитектор аккуратно закрыл книгу. — Они не исправляют. Они стирают. Представь себе хирурга, который лечит головную боль гильотиной. Это они. Они не мыслят категориями «жизнь» или «сознание». Они мыслят категориями «сигнал» и «шум». Разрыв, который вы спровоцировали, — это шум. Ты и она — его источники. Они уже здесь, Лев. Наблюдают. И они не будут разбираться, кто виноват. Они просто зачистят всю область. Проведут онтологическую хирургию.
— Что это значит?
Архитектор посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом.
— Это значит, что однажды утром ты проснешься, и этого подвала никогда не существовало. Книги, которые ты читал, будут принадлежать кому-то другому. Имени «Лев» не будет ни в одном архиве. Тебя не убьют. Тебя… отменят. Вычтут из уравнения реальности. И никто, даже ты сам, этого не заметит, потому что «тебя», который мог бы заметить, уже не будет.
Холод, не имеющий ничего общего с промозглой погодой, пробрал Льва до костей. Это было хуже смерти. Это было абсолютное небытие.
— Помогите мне, — сказал он, и в его голосе прорвалась вся его отчаянная, запертая внутри вина. — Во мне остался ее отпечаток. Сигнатура. Я могу ее отследить. Мне нужен навигатор. Тот, кто сможет проложить курс.
Архитектор медленно покачал головой.
— Ты просишь меня помочь тебе совершить самоубийство самым изощренным способом из всех возможных. То, куда она «ушла», — это не место. Это состояние. Это изнанка реальности, буферная зона, куда система сбрасывает поврежденные файлы для окончательного удаления. Пытаться проникнуть туда — все равно что пытаться засунуть руку в работающий шредер, чтобы поймать обрывок бумаги. Ты не спасешь ее. Ты просто присоединишься к ней.
Он встал, положив тонкие, как у пианиста, пальцы на обложку фолианта.
— Я сочувствую тебе, Лев. Правда. Ты совершил ошибку, продиктованную чувством, которое нам с тобой не по карману. Уязвимостью. Но я не буду тонуть вместе с тобой. Уходи. Забудь этот адрес. Забудь мое лицо. Возьми ее, — он кивнул на Катю, — и беги. Как можно дальше. Может быть, если ты будешь достаточно далеко от эпицентра, они посчитают тебя не имеющим значения. А может, и нет.
Он развернулся и пошел между длинными рядами стеллажей, его фигура в твидовом пальто не растворялась, а четко и неумолимо удалялась, становясь частью упорядоченной геометрии библиотеки.
Лев остался стоять посреди читального зала. Один. Рядом с ним была девушка, которая была жива и мертва одновременно. Внутри него был отпечаток ее души. А где-то вовне, в невидимом слое реальности, безличная, всемогущая сила уже калибровала свои инструменты, чтобы стереть его из бытия.
Он посмотрел на Катю. На ее белое лицо, на ее пустые глаза. Бежать было бессмысленно. Архитектор прав, он утонет. Но в его голове, как навязчивая мелодия, звучала одна мысль, одна инженерная, упрямая аксиома.
Если есть путь туда, значит, должен быть и путь обратно.
Он не знал, как его найти. Но он знал, что больше не может оставаться в этом городе, в этом мире, который уже начал его отторгать. Он должен был нырнуть снова. Не ради спасения. А ради ответа. Даже если этот ответ будет последним, что он узнает. Он взял холодную руку Кати.
— Пойдем, — сказал он тишине. — Нам пора.
Резонанс Распада
Они вышли из библиотеки в серый, безразличный день. Мир не изменился. Машины по-прежнему текли по Невскому, туристы по-прежнему фотографировались на фоне Казанского собора, голуби по-прежнему выклевывали крошки у ног прохожих. Но для Льва все было другим. Он чувствовал это, как чувствуют изменение давления перед грозой. Мир стал… тоньше.
Это было не паранойей. Это была новая настройка его восприятия. Он заметил, как уличный фонарь, под которым они проходили, на секунду мигнул и погас. Он увидел, как два человека, оживленно беседовавшие на углу, внезапно замолчали, когда он и Катя поравнялись с ними, и проводили их пустыми, ничего не выражающими взглядами. Он почувствовал, как стая воробьев, собиравшаяся слететь с карниза, замерла на полсекунды дольше, чем положено природой.
Это были не угрозы. Это были системные сбои. Микроскопические запинки в коде реальности, вызванные их присутствием. Корректоры. Они не преследовали. Они калибровали мир вокруг них, и в процессе этой калибровки оставались едва заметные швы. Он вел Катю за руку, и ее пассивное, безвольное тело рядом с ним было эпицентром этого искажения. Она была якорем, который удерживал на них внимание системы.
Назад, в подвал. Его единственная крепость, которая теперь казалась ловушкой.
Он усадил Катю в кресло. Она заняла свою привычную позу — неподвижная, молчаливая, с пустыми глазами, устремленными в никуда. Ее ровное дыхание было единственным доказательством ее жизни. Для Льва оно стало метрономом, отсчитывающим время до его собственного стирания.
Бежать было глупо. Архитектор прав — это лишь отсрочка. Прятаться — невозможно. Они уже были помечены.
Он не мог спасти ее. Он не мог спасти себя. Но он не мог и просто сидеть здесь, ожидая, когда системный хирург придет со своей гильотиной. Если его существование обречено на стирание, он хотел бы перед этим хотя бы заглянуть в глаза своему палачу. Или в ту пустоту, где он скрывался.
Оставалось одно. То, что он умел лучше всего. Погружаться.
Он взял ее холодную, безвольную руку в свою. Другой рукой он коснулся старой глиняной фигурки собаки — символа простого, понятного мира, который он потерял. Он закрыл глаза.
И нырнул.
Это было не похоже ни на одно из его предыдущих погружений. Он не строил канал. Он просто… отпустил. Он перестал держаться за свое «я», за свое тело, за свои воспоминания. Он стал потоком. Он сосредоточился на отпечатке Кати внутри себя и позволил ему стать своим единственным компасом.
«Архитектор, — мысленно, без слов, без формы, взмолился он в пустоту. — Если ты там, если ты хоть что-то слышишь…»
Никакого ответа. Только тишина.
«Корректоры, — он обратился к той безличной силе, что наблюдала за ним. — Кто бы вы ни были. Что бы вы ни были. Вот он я. Берите. Делайте, что должны. Только покажите мне, куда она ушла».
И пустота ответила.
Мир не исчез. Он начал распадаться. Сначала — звуки. Гудение сервера, ее дыхание, его собственное сердцебиение — превратились в низкий, бесконечный, вибрирующий гул, в котором отдельные тона уже были неразличимы.
Затем — ощущения. Тепло ее руки в его, прохлада воздуха, давление тела на кресло — все это начало терять свои границы, сливаясь в однородную, теплую, вязкую массу. Он перестал чувствовать, где заканчивается его кожа и начинается воздух.
И наконец, начала распадаться его личность.
Воспоминания — не исчезли. Они потеряли принадлежность. Вот он, пятилетний, стоит на даче, и запах мокрой от дождя сирени заполняет мир. Но это не его воспоминание. Это просто картинка, лишенная эмоции, лишенная «я», которое ее переживает. Вот он, молодой студент, целует девушку на заснеженной скамейке, и снежинки тают на ее ресницах. Но это не его поцелуй. Это просто набор сенсорных данных.
Его знания, его навыки, его тщательно собранная библиотека фактов об археологии, истории, физике — все это начало отслаиваться от него, превращаясь в бессвязный поток информации, в котором план крепости Вобана был равнозначен рецепту яблочного пирога его бабушки.
Он — Лев — исчезал. Не умирал. А разбирался на составные части. На атомы информации, которые больше не складывались в личность. Он чувствовал, как его сознание, его драгоценный, отточенный инструмент, превращается в горсть песка, который ветер уносит в разные стороны.
И в этой предельной точке распада, когда от «Льва» не осталось почти ничего, кроме последней, упрямой искры наблюдателя, он ее увидел.
Не-Место
Она была не впереди. Она была внутри этого распада. Как будто он прошел сквозь все слои реальности и вышел на изнанку, в негативное пространство, где она была единственным объектом.
Это не было ни местом, ни пустотой. Это было… отсутствие. Отсутствие законов, отсутствие времени, отсутствие пространства. Вокруг не было ни верха, ни низа, ни тьмы, ни света. Было только… здесь. И она.
Она стояла посреди этого не-места. И она не была пустой. Она была наполнена. Но не собой.
Ее тело было тем же, но оно как будто светилось изнутри слабым, ровным, молочным светом. Ее глаза были открыты, но смотрели они не на него, а как будто сквозь него, на что-то, чего он не мог видеть. И она что-то делала.
Ее руки двигались в воздухе, медленно и плавно, как у ткача за невидимым станком. Она брала что-то из окружающего «ничего» — невидимые нити, сгустки, фракталы — и вплетала их во что-то. Она была абсолютно поглощена этим процессом. Сосредоточенная, спокойная, как мастер за своей работой.
Лев, или то, что от него осталось, попытался позвать ее. Но у него не было ни голоса, ни мыслей, которые можно было бы облечь в слова. Он просто спроецировал в ее сторону свой последний оставшийся фрагмент — ее собственную сигнатуру, тот отпечаток, который привел его сюда.
Она замерла. Ее руки остановились. Она медленно, очень медленно, повернула голову в его сторону.
Ее лицо было лицом Кати. Но выражение… его не было. Это была маска абсолютного, нечеловеческого спокойствия. Она посмотрела на него, и он почувствовал, как ее взгляд проникает в него, сканируя, анализируя. В этом взгляде не было ничего враждебного. В нем не было вообще ничего человеческого.
<…Энтропия. Высока. Структура. Нестабильна…>
Она не узнавала его. Она не видела ни Льва, ни его вины, ни их общей истории. Она видела лишь поврежденный, распадающийся информационный пакет, который по какому-то сбою имел тот же идентификатор, что и часть ее собственной системы. Она видела ошибку.
Он попытался снова. Собрал все, что оставалось от его памяти, от его чувств к ней — тот несостоявшийся поцелуй в подвале, тепло ее руки, ее голос, говоривший: «Я доверяю этому огню». Он швырнул этот сгусток эмоций и воспоминаний в нее, как последнее, отчаянное письмо.
На мгновение ее лицо дрогнуло. Совсем чуть-чуть. Как рябь на воде от упавшего камня. Маска спокойствия дала микроскопическую трещину.
И она отвернулась.
Просто отвернулась, вернувшись к своей работе. К своему бесконечному, медитативному ткачеству невидимых нитей. Для нее он был не более чем помехой. Он был не важен.
И в этот момент, когда она отвернулась, он почувствовал, как последняя нить, державшая его вместе, лопнула. Его упрямая искра наблюдателя, его последнее «я», начала гаснуть.
Процесс распада, который он остановил своей волей, чтобы добраться сюда, возобновился с ужасающей скоростью. Он больше не был песчинкой. Он становился ничем. Пространство вокруг него начало мерцать, теряя даже свою призрачную стабильность. Он чувствовал, как его последнее ощущение присутствия тает, как кусок сахара в горячей воде.
Он исчезал. Не просто его память или личность. Сама его способность воспринимать, сама его точка наблюдения стиралась из бытия.
И в этот самый последний миг, когда от него уже почти ничего не осталось, она снова обернулась.
Может быть, тот сгусток его отчаянных чувств все же пробил ее защиту. Может, система дала еще один сбой. Но в ее глазах, на долю секунды, на кратчайший удар сердца, исчезла нечеловеческая отстраненность. В них появилось что-то.
Это была не просто Катя. Это был взгляд, вместивший в себя все: их встречу, ее страх, его злость, тот почти-поцелуй, их общее погружение и его предательский рывок, оборвавший нить. В ее глазах на это неуловимое мгновение была вся боль и вся нежность их неслучившейся истории.
Она вспомнила.
Она протянула к нему руку — уже не как безличный механизм, а как живой человек, в отчаянной попытке схватить, удержать.
Ее губы беззвучно сформировали его имя.
Лев.
Но было уже слишком поздно. Ее пальцы прошли сквозь пустоту.
Там, где он только что был, не осталось ничего.
Даже эха.
***
Снежинки на Ресницах
— Пап, ну пап! Смотри! Снег пошел!
Мужчина моргнул, отрываясь от экрана ноутбука. За окном, в свете фонаря, медленно кружились крупные, пушистые снежинки. Первая метель в этом году.
— Вижу, котенок, вижу, — он улыбнулся и протянул руку, чтобы взъерошить светлые волосы своей дочки. Машке было семь, и она сидела на ковре, строя из конструктора какой-то немыслимый замок.
— А мама скоро придет? Она обещала, что мы пойдем лепить снеговика!
— Скоро, милая, скоро. У нее сегодня сложная операция была, — ответил он, снова поворачиваясь к работе. Он был архитектором, проектировал загородные дома. Сегодня он никак не мог закончить план веранды для одного капризного клиента. Что-то в геометрии пространства казалось ему неправильным, асимметричным.
Дверь хлопнула.
— Я дома!
В комнату вошла его жена. Женщина сняла пальто, из-под которого показался синий хирургический костюм, и устало улыбнулась. Ее темные волосы были собраны в небрежный пучок, а в глазах, живых, теплых, светилась усталость и любовь.
— Мама! — Машка с визгом бросилась ей на шею.
Женщина подхватила ее на руки, поцеловала в щеку.
— Ну что, разбойница, не давала папе работать?
— Папа скучный, он все время в компьютере сидит, — пожаловалась Машка.
— Я не скучный, я деньги зарабатываю, чтобы ты могла строить свои замки, — проворчал мужчина, вставая из-за стола. Он подошел к жене, обнял ее и дочку, вдохнув родной, знакомый запах ее волос — запах больничной стерильности и чего-то неуловимо цветочного.
— Как прошло? — спросил он.
— Тяжело. Но мы справились. Мальчишка будет жить, — она устало прислонилась к его плечу. — Я так замерзла. Пойдем пить чай.
Они сидели на кухне. За окном бушевала метель. Машка уже спала в своей комнате, обнимая плюшевого пса. Женщина грела руки о большую глиняную кружку. Мужчина смотрел на нее, на то, как свет от лампы играет в ее волосах, на тонкую линию ее шеи, и чувствовал абсолютное, полное, простое счастье. Он не мог представить свою жизнь без нее. Никогда.
— О чем ты думаешь? — спросила она, заметив его взгляд.
— О том, как мне повезло, — честно ответил он.
Она улыбнулась.
— Это мне повезло. Помню, как мы познакомились. На той скамейке в парке. Шел снег, и ты выглядел таким потерянным. Как будто искал что-то.
— Я искал тебя, — сказал он и наклонился, чтобы поцеловать ее.
Ее губы были теплыми и знакомыми. Они сидели так еще долго, глядя на падающий снег. Мужчина чувствовал себя дома. В своей жизни. На своем месте.
И только иногда, очень редко, по ночам, ему снился странный сон. Он стоит в темном, сыром подвале, пахнущем озоном. И смотрит на гудящий, старый сервер. И чувствует необъяснимую, острую, разрывающую душу тоску по чему-то, что он потерял. По чему-то, чего никогда не было.
Он просыпался в холодном поту, и жена обнимала его, спрашивала, что случилось.
— Просто плохой сон, — отвечал он, прижимаясь к ее теплу. — Просто плохой сон.
И он верил в это. Почти.
Читать продолжение: Часть 4 ->