Секунда до эха. Часть 2

<- Часть 1 | Часть 3 ->

Напитки. Выпечка

Архитектор шел, не оборачиваясь, его прямая спина и размеренный шаг были опровержением любого хаоса. Он не растворялся в толпе, как показалось Льву. Он проходил сквозь нее, как ледокол сквозь паковый лед: люди инстинктивно уступали дорогу, не замечая, почему они это делают. Он был островком порядка в броуновском движении вокзала. Разговор со Львом оставил во рту привкус не ржавчины, а мела. Сухой, безжизненный, скрипучий. Он сделал то, чего не делал годами – вмешался. Не из альтруизма. Из необходимости. Пробоина в корпусе требует немедленной герметизации, иначе весь отсек пойдет ко дну. Лев был такой пробоиной – любопытной, своевольной, опасной в своей наивной вере в справедливость.

Старик миновал главный зал и вышел на привокзальную площадь, залитую безразличным солнцем. Ему нужна была вода. Простая, холодная вода, чтобы смыть этот меловой привкус. Он заметил небольшой ларек с выцветшей вывеской «Напитки. Выпечка». Он подошел, скользнув взглядом по убогому ассортименту, и остановился у маленького столика, притулившегося к стене ларька. Столик был покрыт липкими разводами от пролитой колы.

Он сел. Не потому, что устал. А потому, что что-то заставило его сесть именно сюда. Он положил свой зонт-трость на столешницу, и набалдашник издал тихий, вязкий звук, прилипнув к поверхности.

И тут он услышал его.

Женский смех. Короткий, чуть визгливый, доносящийся откуда-то из-за спины. Архитектор не обернулся. Он замер, чувствуя, как реальность начинает истончаться, терять свою плотность. Из ларька, из маленького хриплого динамика, заиграла старая, до боли знакомая песня. «Глаза» «АукцЫона».

– …Простите, у вас… – раздался неуверенный голос рядом.

Архитектор медленно повернул голову. Молодая девушка, жующая пирожок, показывала пальцем на его безупречное твидовое пальто.

– У вас там… пятно. Кажется, птичка.

Он опустил взгляд. На лацкане, прямо под воротником, расплывалось белое, свежее пятно птичьего помета. И в этот момент мир рухнул. Не было ни вокзала, ни солнца. Был только этот липкий столик, этот визгливый смех, эта музыка и всепоглощающее, невыносимое чувство стыда. Стыда за это уродливое пятно, за свою старость, за нелепость своего присутствия здесь. Он – Архитектор, человек-структура, человек-контроль – сидел, публично осмеянный, с птичьим дерьмом на пальто. Он почувствовал, как его ментальные конструкции, выстраиваемые десятилетиями, трещат и осыпаются, как сухая штукатурка.

Архитектор медленно выдохнул. Не модель. Не проекция. Эхо.

Блошиный рынок

Рынок встретил Льва какофонией звуков и запахов. Горы старого тряпья, развалы ржавого инструмента, ряды пыльной посуды и выцветших книг. Тысячи предметов, каждый со своей историей, своей памятью. Большинство из них были «пустыми», их эмоциональный заряд давно выветрился. Но некоторые… некоторые еще «фонили». Лев шел между рядами, как минер по минному полю, его сознание было настроено не на поиск, а на резонанс. Он искал не конкретную вещь, а ощущение. Ощущение скрытой, неправильной энергии.

Он нашел его не там, где ожидал. Не у торговцев фотографиями или старыми документами. А в самом конце рынка, где старик с земли продавал всякий хлам – сломанные часы, детали от радиоприемников, мутные стекляшки. Среди этого барахла лежал он. Маленький, поцарапанный детский калейдоскоп с картонным корпусом.

Лев не прикоснулся к нему. Он просто остановился рядом, и его сознание уловило слабый, почти затухший, но безошибочно узнаваемый след. Не «привокзальный стыд». Что-то другое. Но из той же «семьи» эмоций. Одиночество. Концентрированное, детское одиночество, острое, как осколок стекла.

Он понял, что нашел не сам артефакт, а нечто, что долго лежало с ним рядом. В одной коробке. В одном кармане.

Лев поднял глаза на продавца. Это был дряхлый, беззубый старик, равнодушно смотревший на текущую мимо толпу.

– Почем калейдоскоп? – спросил Лев, стараясь, чтобы голос звучал обычно.

Старик нехотя перевел на него мутный взгляд.

– Полтинник. Не работает.

– Я возьму. А еще… – Лев сделал паузу, тщательно подбирая слова. – У вас тут недавно парень не отирался? Молодой, нервный такой. Может, покупал что-то. Или продавал.

Старик хмыкнул.

– Тут их сотни отираются, нервных. Мне-то что.

– Он мог купить у вас что-то… необычное. Может, фотографию. Или какую-нибудь игрушку, похожую на эту.

Взгляд старика на мгновение стал осмысленным. Он сплюнул на землю.

– Игрушку, говоришь… Был один. Неделю назад, может. Не продавал. Спрашивал. Продал ли я, говорит, «зеркальце». Какое еще, к черту, зеркальце. У меня их тут десяток. Нет, говорит, такое… граненое. Как кристалл.

Сердце Льва пропустило удар. Граненое зеркало. Калейдоскоп. Убийственная логика начала выстраиваться.

– И что вы ему ответили?

– А то и ответил. Продал, говорю. Дня за два до тебя. Женщине одной. Она все такое хватает, блестящее. На бусы, что ли.

Лев достал из кармана мятую купюру, гораздо больше, чем стоил калейдоскоп.

– А где найти эту женщину?

Старик с неожиданной ловкостью сгреб купюру. Его глаза блеснули.

– А она тут и живет. За рынком. Все ее знают. Машка-Сорока. Только она не в себе. Совсем. С тех пор, как зеркальце купила, то разговаривает с ним. И все время плачет.

Встреча

Прошло два дня. Лев почти не выходил, питаясь тем, что было в холодильнике, и читая старые книги по фортификации – единственное, что могло отвлечь его разум своей строгой, непреложной логикой бастионов и контрэскарпов.

На третий день, поздно вечером, когда за окном подвала уже давно стемнело и только редкие фары проезжающих машин чертили по потолку мимолетные полосы света, в дверь постучали. Три тихих, почти неслышных удара.

Лев замер. К нему никогда никто не приходил. Адрес этого места не знал никто. Он медленно подошел к двери, прислушиваясь. Снаружи была тишина, нарушаемая лишь гудением сервера за спиной. Он посмотрел в старый, затертый глазок. На тускло освещенной лестничной площадке стояла девушка. Худая, в простом сером свитере, с копной темных волос, собранных в небрежный пучок. Она нервно теребила ремешок холщовой сумки и смотрела себе под ноги.

Лев не знал ее. Но он почувствовал ее. Легкая дрожь, почти паника, вибрирующая в самом воздухе.

Катя.

Он открыл дверь. Она вздрогнула и подняла на него глаза – большие, темные, полные тревоги и чего-то еще, похожего на вызов.

– Как ты меня нашла? – его голос был хриплым от долгого молчания.

– Я не искала, – ответила она тихо, ее взгляд скользнул по его лицу и задержался на мгновение. – Оно само привело. Этот… крик. Он не затихает. Он как звон в ушах, который не проходит. Я просто шла на него, чтобы он стал громче. И пришла сюда.

Она вошла, не дожидаясь приглашения, опасливо, но решительно. Ее взгляд, цепкий и умный, сразу остановился на гудящем сервере.

– Здесь он громче всего.

Лев молча закрыл за ней тяжелую дверь. Воздух в подвале сразу стал плотнее, наполнился ее присутствием – запахом холодного воздуха, который она принесла с улицы, и едва уловимым ароматом чего-то похожего на озон после грозы.

– Архитектор сказал, что ты не выйдешь на связь, – произнес он, чувствуя себя неуклюже в собственном логове.

– Архитектор думает, что можно построить стену и спрятаться за ней, – она горько усмехнулась, и уголки ее губ дрогнули. – А я и есть эта стена. Я не могу его не слышать.

Она подошла к его креслу и провела рукой по прохладной коже подлокотника. На мгновение Лев почувствовал иррациональное желание, чтобы она коснулась его, а не кресла. Он тут же подавил это чувство, и от этого ему стало холодно.

– Ты думаешь, это была память человека? – спросила она, не оборачиваясь.

Лев кивнул. – То, что от нее осталось.

Она подошла ближе. Теперь их разделяло не больше метра. Он видел крошечные золотистые искорки в ее темных глазах.

– Архитектор солгал тебе. Не потому, что он злой. А потому, что он боится. Он почувствовал, что его собственное Я трещит по швам, и он пытается замуровать эту трещину, сделать вид, что ее нет. Убедить тебя, что это просто несчастный случай.

Лев вспомнил холодную уверенность старика. Его предостережения. Это не было похоже на страх. Это было похоже на решение хирурга ампутировать конечность, чтобы спасти тело.

– Что это значит для нас? – спросил он, и вопрос прозвучал интимнее, чем он хотел.

– Это значит, что мы имеем дело не с новичком или убийцей. Мы имеем дело с парадоксом. С раной на теле реальности, которая не заживает, а наоборот, расползается. И эта аномалия начнет затрагивать и нас. Не просто подбрасывать чужие эмоции. А переписывать наши собственные жизни.

Она смотрела ему прямо в глаза, и в ее взгляде он увидел не только страх, но и странное, почти лихорадочное возбуждение. Это было то, что их роднило. Опасная тяга к самому краю, к тому, что может уничтожить. Он заметил тонкую линию ее шеи, изгиб ключицы под воротом свитера, и тут же мысленно отдернул себя. В этой близости была угроза. Угроза потерять контроль, который он ценил превыше всего.

– Что ты предлагаешь? – спросил он, его голос стал жестче.

– Я предлагаю перестать играть по правилам Архитектора. Он хочет, чтобы мы сидели по своим норам и ждали, пока нас не заденет осколком. А я хочу найти эпицентр проблемы. Но мне нужен тот, кто сможет экранировать меня, пока я буду настраиваться. Тот, кто сможет создать зону тишины. Тот, у кого хватит холода и злости, чтобы не сломаться, если мы найдем там нечто большее, чем просто сломанный прибор.

Катя замолчала. Тишину в подвале нарушало только ровное, гипнотическое гудение сервера.

Лев не чувствовал себя героем или спасителем. Желание не исправить мир, а инженерная потребность заглянуть в самую суть его поломки. И это чувство было сильнее страха и сильнее всех предостережений Архитектора.

Проводник

– Хорошо, – сказал он наконец, голос его прозвучал глуше, чем он ожидал. – Давай попробуем. Но не здесь. Не сейчас. Мне нужно подготовиться.

Катя кивнула, не отрывая глаз от его лица. В ее взгляде мелькнуло что-то теплое, почти благодарное, и Лев почувствовал, как это тепло проникает в него, минуя все барьеры. Это было опасно. Симпатия к эмпату – как игра с огнем в комнате, полной сухого пороха. Ты не просто рискуешь обжечься; ты рискуешь взорвать все вокруг.

– Я останусь, – тихо сказала она. – Если позволишь. 

Лев колебался всего секунду. Подвал был его убежищем, его крепостью. Делить его с кем-то – значило впустить хаос. Но отказать ей сейчас было бы равносильно тому, чтобы оставить ее наедине с этим "эхом", и эта мысль вызывала в нем странное, почти физическое неудобство. Словно отказ стал бы предательством не только ее, но и чего-то в нем самом.

– Оставайся, – произнес он, и слово повисло в воздухе, тяжелое и окончательное.

Они провели ночь в молчаливой подготовке. Лев достал из стеллажей несколько артефактов – не самые сильные, но те, что могли послужить якорями: старый компас с потрескавшимся стеклом, который когда-то принадлежал морскому офицеру, и маленькую глиняную фигурку собаки, найденную на раскопках в Пскове. Фигурка была "теплой" – она излучала тихое, лояльное присутствие, как верный пес у ног. Катя сидела на краю его узкой койки в углу подвала, наблюдая за ним. Ее присутствие наполняло пространство: он чувствовал ее дыхание, ее редкие движения, даже когда не смотрел в ее сторону. Это было как жить в комнате с открытым окном – свежий воздух, но и риск сквозняка.

– Расскажи мне о себе, – попросила она внезапно, когда он раскладывал артефакты на столе под лампой. – Не о том, как ты стал Проводником. О том, что было до.

Лев замер, держа компас в руке. Он редко думал о прошлом, а уж говорить – тем более. Но ее голос был мягким, без нажима, и в нем сквозила та же уязвимость, которую он чувствовал в ее гештальтах.

– До... – он медленно опустил компас. – До было просто. Я был археологом. Копал в земле, искал осколки прошлого. Фрагменты, которые можно собрать в историю. Но однажды я "услышал" их. Не как историк. Как... приемник. Осколок керамики, и вдруг – вспышка чужой жизни. Боль в спине от долгой работы в поле, вкус меда из глиняного кувшина, смех ребенка. Я подумал, что схожу с ума. А потом понял, что это дар. Или проклятие. С тех пор я копаю не в земле. В людях. В их следах.

Катя кивнула, ее глаза потемнели.

– А я... я всегда была такой. С детства. Чувствовала, что люди вокруг – как открытые книги, только вместо слов – эмоции. Мама думала, что я слишком чувствительная. Врач – что аутизм или что-то вроде. А потом я научилась прятаться. Строить стены. Но стены тонкие. Один удар – и все рушится.

Она замолчала, и Лев увидел, как ее руки сжались в кулаки. Он подошел ближе, не думая, и сел рядом на койку. Их плечи почти соприкасались. Тепло ее тела было ощутимым, как электрический ток под кожей. Он хотел сказать что-то успокаивающее, но вместо этого спросил:

– Почему ты пришла ко мне? Не к Архитектору. Он сильнее.

Катя повернула голову, и их лица оказались слишком близко. Он увидел крошечные веснушки на ее носу, которых не замечал раньше.

– Потому что он холодный. Он строит, но не чувствует. А ты... ты злой. В хорошем смысле. У тебя есть огонь под этим контролем. И я... я доверяю этому огню.

Ее слова повисли в воздухе, и Лев почувствовал, как что-то внутри него сдвинулось. Не ломаясь, но меняя положение. Он наклонился ближе, ведомый импульсом, который не смог подавить. Их губы почти соприкоснулись, но в последний момент он остановился. Это было бы ошибкой. Слишком рискованно. Слишком... живо.

– Нам нужно отдохнуть, – сказал он хрипло, отстраняясь. – Завтра мы нырнем.

Катя кивнула, не отводя глаз. В ее взгляде мелькнуло разочарование, смешанное с пониманием. Они легли – он на койке, она на импровизированном матрасе из старых ковров. Сон не приходил. Лев лежал, слушая ее дыхание, ровное и спокойное, и думал, что впервые за долгое время чувствует себя не одиноким.

Утро пришло с серым светом из узкого оконца под потолком. Подвал казался еще более тесным, воздух – тяжелым от невысказанных слов. Они позавтракали молча: черствый хлеб, кофе из термоса. Лев разложил артефакты на столе, создавая импровизированный "круг" – компас в центре, фигурка собаки слева, калейдоскоп справа. Катя сидела напротив, ее лицо было бледным, но решительным.

– Я буду якорем, – сказал Лев. – Ты – ныряльщиком. Я создам канал, стабильный и экранированный. Ты настроишься на этот "крик" и пойдешь по нему. Если почувствую, что давление слишком сильное, я вытащу тебя.

– А если не получится? – спросила она тихо.

– Получится, – ответил он, не веря сам себе до конца.

Они взялись за руки над столом. Ее ладонь была прохладной и чуть влажной. Лев закрыл глаза, сосредоточившись на компасе. Он начал строить структуру: мысленный каркас из линий силы, где каждый артефакт служил узлом. Компас – направление. Собака – лояльность, якорь в реальности. 

Катя сжала его руку сильнее. Он почувствовал, как ее сознание сливается с его – не вторгаясь, а дополняя. Теплая волна, полная вибраций, обтекла его холодные структуры, заполняя пробелы.

Они нырнули.

Мир вокруг растворился. Не было подвала. Не было города. Только бесконечная, пульсирующая ткань – сеть ментальных потоков, где каждый узел был чьим-то сознанием, а линии – связями, ассоциациями, эхом чужих мыслей. Лев держал канал открытым, его воля была стержнем, вокруг которого Катя начала свое движение.

Она пошла на "крик". Он чувствовал ее путь: сначала уверенный, потом – все более напряженный. "Крик" был не точкой, а размытым пятном, растекающимся, как чернила в воде. Катя приближалась, и Лев ощущал, как давление нарастает. Не физическое. Ментальное. Словно воздух вокруг становился гуще, сопротивляясь их продвижению.

Внезапно она замерла. Ее сознание дрогнуло.

Она его нашла.

Лев ощутил это как резкое падение давления. Как будто из их герметичной капсулы мгновенно выкачали остатки воздуха. Он услышал ее беззвучный крик у себя в голове.

И в этот же момент он почувствовал их.

Присутствие. Холодное, безличное, абсолютно чуждое. Оно не было ни снаружи, ни внутри их кокона. Оно было везде. Это была не атака. Это было наблюдение. Словно микробиолог, склонившийся над чашкой Петри, заметивший интересную активность бактерий.

Корректоры.

Слово Архитектора вспыхнуло в его опустошенном сознании. Это было не то, чего он ждал. Он ожидал сигнал, опасность, врага. Но это было нечто хуже. Это была иммунная система самой реальности, которая заметила их.

Он рванул рубильник, обрывая сеанс. Мир ворвался в его сознание с оглушительным ревом. Гудение сервера показалось ему грохотом обвала. Он открыл глаза. 

Катя сидела напротив, ее лицо было белым как бумага, а ее глаза…

Читать продолжение: Часть 3 ->