Секунда до эха. Часть 4

<- Часть 3 | Часть 5 ->

Прямые линии

Кухня в коммуналке — это поле битвы запахов и звуков. Жареный лук въедался в капустный дух, а скрип половиц переплетался с плачем младенца за стеной и радиоточкой, бубнящей сводки пятилетки. Маленький Костя научился не слышать. Он научился прятаться. Его лучшим убежищем был мир под большим дубовым столом, где запахи и звуки становились глуше, а реальность сужалась до четырех резных ножек, похожих на башни крепости, и паутины трещин на рассохшихся половицах.

Здесь, в пыльном полумраке, он был в безопасности. Но не от звуков. От того, что приходило вместе с ними. Радость соседки тети Вали, получившей посылку, не была криком «Ура!». Она была внезапной щекоткой на его ладонях. Глухая тоска дяди Пети, который снова получил отказ в жилконторе, не была тихим матом. Она была тяжестью, которая наваливалась на плечи Кости, мешая дышать. Это был шум, неразборчивый, липкий, проникающий сквозь стены и кости. Мир живых был невыносим.

Его спасением стала геометрия. Линии. Он мог часами следить за солнечным лучом, который медленно полз по стене, очерчивая строгие прямоугольники оконной рамы. Он находил порядок в симметричном узоре чугунной решетки на набережной, в ритме шпал под ногами, когда отец вел его через железнодорожные пути. Это был единственный язык, который не лгал и не причинял боль.

Иногда отец приносил с работы ватманы, пахнущие аммиаком. Он расстилал их на том самом столе, и мир Кости преображался. На белой пустоте рождались конструкции мостов и ферм — чистая, абсолютная логика, выраженная в линиях. Ничего лишнего. Нагрузка, напряжение, сопротивление. Костя мог смотреть на эти чертежи часами, и шум в его голове стихал, упорядочивался, подчинялся этой строгой красоте. Он не знал, что это, но чувствовал: вот — настоящее. Все остальное — лишь помехи.

Однажды, ковыряясь палкой в слежавшейся земле у стройки, он наткнулся на что-то твердое. Маленькая, позеленевшая от времени гильза. Он зажал ее в кулаке. И мир не хлынул на него болью или радостью. Он получил один-единственный, чистый, как укол иглой, сигнал: короткий запах пороха, звон в ушах и ощущение холодного металла в чужой руке за секунду до выстрела. Это была не эмоция. Это был факт. Завершенный, заархивированный, мертвый. Идеальный.

Он принес гильзу домой и спрятал ее под половицей в своем убежище под столом. Это был его первый кирпич. Первая несущая конструкция в стене, которой он начал отгораживаться от мира. Позже появились другие: сточенный болт, осколок синего изолятора, оплавленный кусок свинца. Он не играл с ними. Он слушал их молчание. Их завершенность. Их порядок.

***

Раз в две недели отец водил его в баню. Для отца это был ритуал, мужской, правильный. Для Кости — погружение в ад. Его оглушал не пар и не крики. Его оглушало само пространство. Мокрый, гулкий кафель многократно отражал и усиливал не только звук, но и то, другое, что шло от десятков голых, разгоряченных тел. Здесь, в этом пару, не было ни одежды, ни статуса, ни стен. Только сырая, пульсирующая масса чужих жизней, спрессованная на нескольких квадратных метрах.

Он спасался, глядя под ноги. Кафельная плитка на полу была выложена в строгую, черно-белую шахматную доску. Некоторые плитки треснули, но сама структура оставалась незыблемой. Он мог идти, наступая только на черные квадраты. Потом только на белые. Он мог вести взглядом линию затирки между плитками, прямую, упрямую, уходящую точно к сливному отверстию в центре зала. Слив был идеальным кругом. Вода, закручиваясь, уходила в него по безупречной спирали.

Отец, заметив его отстраненность, хлопал его по плечу мокрой, тяжелой рукой. «Что, Костян, стесняешься? Ничего, это дело привычное». Он не стеснялся. Он задыхался. Отец брал таз, зачерпывал воду и с размаху плескал на раскаленные камни. Пар взрывался, шипел, и на несколько секунд все тонуло в белой, непроглядной мгле. Для Кости это были секунды блаженства. Мгла была однородной. В ней не было форм, не было людей, не было чужих эмоций. Только он и чистая физика — горячий, влажный воздух. Он закрывал глаза и ждал, когда мгла рассеется, и ему снова придется искать глазами прямые линии скамеек и квадраты плитки, чтобы не утонуть.

***

Иногда они с отцом гуляли по проспектам, где еще не до конца залечили раны. Стоял остов сгоревшего дома, похожий на скелет доисторического животного. Фасад обвалился, обнажив поперечный срез чужих жизней. Вот кусок стены с остатками голубых обоев в цветочек. Вот ржавая ванная, повисшая на третьем этаже под немыслимым углом. Хаос. Распад.

Отец останавливался, щурился, смотрел как профессионал. «Смотри, — говорил он, показывая на уцелевшую балку перекрытия. — Двутавр. Видишь, как его повело от жара? А несущая стена выстояла. Запас прочности был заложен колоссальный».

Костя слушал не слова. Он впитывал саму суть объяснения. То, как отец видел за этим хаосом скрытую структуру, законы сопротивления материалов, векторы нагрузок. Это успокаивало. Это было противоядием от того слабого, тошнотворного эха, что все еще сочилось из руин. Эха детского плача из комнаты с голубыми обоями. Эха скрипа пружин старого дивана.

Он отворачивался от страшного среза дома и смотрел на тень, которую отбрасывал уцелевший угол здания на тротуар. Тень была идеальным, острым треугольником. Она жила по своим, четким законам оптики. Она была предсказуема. Она была безопасна. Костя наклонился и поднял с земли кусок отколовшегося кирпича. Острые, прямые углы, шероховатая, но предсказуемая фактура. Он сунул его в карман. Весь остаток пути кирпич приятно давил на бедро своей прямолинейной, понятной тяжестью.

Нулевой цикл

Квартира на последнем этаже сталинского дома на Петроградской стороне была его крепостью и его лабораторией. Высокие потолки, гулкая пустота, минимум мебели. Никаких случайных предметов, никаких сувениров или фотографий. Даже книги на полках были выровнены по высоте корешков. Воздух здесь был разреженным, почти стерильным, пахнущий только пылью и старым паркетом. Шум города сюда почти не долетал, превращаясь в низкий, однородный гул, который не раздражал. Он был фоном. Белым шумом.

Старик сидел за большим чертежным столом, заменявшим ему обеденный. Он не чертил. Он реставрировал. Перед ним лежал фрагмент старой синьки — пожелтевший, ломкий лист с проектом так и не построенного Дворца Советов. Он не склеивал его. Он делал нечто иное. Тончайшим пинцетом он снимал с поверхности микроскопические частицы пыли и грибка, очищая бумагу с точностью хирурга. Каждое движение было выверено, экономно. Это была его медитация. Наведение порядка.

Закончив, он отложил пинцет и налил себе стакан холодной воды из графина. Вода в графине всегда была отстоявшаяся, ровно на три четверти объема. Он посмотрел в окно. Внизу, на улице, жизнь текла своим чередом. Люди, машины, собаки. Для него это была лишь рябь на поверхности. Он давно научился не вглядываться, не вслушиваться. Он воспринимал город как единый организм, как систему. Он видел не людей, а потоки. Не машины, а траектории. Не дома, а узлы в силовой сетке.

Сегодня он собирался работать.

Он прошел в дальнюю комнату, где не было ничего, кроме старого кожаного кресла и металлического ящика, похожего на сейф. Он открыл его. Внутри, на черном бархате, лежали его «инструменты». Не гильзы и болты из детства. Что-то посерьезнее. Часовой механизм без корпуса. Набор старых медицинских камертонов. И то, что он выбрал сегодня, — тяжелый кристалл черного, почти непрозрачного кварца, известный как морион. В нем не было чужих воспоминаний. Он был «чистым». Идеальным резонатором.

Он сел в кресло, положив холодный, тяжелый кристалл на колени. Закрыв глаза, он позволил своему сознанию расшириться, настроиться на фоновый шум. Он просеивал его, отфильтровывая бытовой мусор — миллионы мелких всплесков радости, раздражения, скуки. Он искал аномалии. Структурные сбои в общем информационном поле. Искажения.

Вот оно. Слабое, но четкое. Где-то в районе старых заводов за Обводным. Сигнал был неправильным. Не живым. Он был похож на эхо, застрявшее в петле. Короткий, повторяющийся фрагмент ужаса и боли, который проигрывался снова и снова, как заевшая пластинка. Он не стал в него вникать. Он лишь отметил его координаты на своей внутренней карте, его частоту и амплитуду. Очередной «призрак» — эмоциональный отпечаток, оставшийся после какой-то трагедии и впечатавшийся в саму геометрию места. Опасности не представляет. Просто мусор.

Он уже собирался закончить сеанс, когда на самой границе его восприятия мелькнуло что-то еще. Совершенно иное. Не эхо. Не статичный отпечаток. Живой, но хаотичный сигнал. Яркая, эмоциональная вспышка, похожая на крик новорожденного. Где-то на юге города, в спальных районах. Сигнал был полон паники и удивления. Кто-то только что «проснулся». Обнаружил в себе эту аномалию и не знал, что с ней делать. Сигнал был грязным, несфокусированным, он «брызгал» во все стороны, как пробитый шланг.

Старик нахмурился. Дилетант. Такие, как этот, привлекают ненужное внимание. Он на мгновение сфокусировался на этом сигнале, проанализировал его структуру — примитивную, почти животную. А потом выстроил вокруг него ментальный барьер. Непроницаемую стену. Он не пытался его подавить. Он просто изолировал его, для его же безопасности.

Он открыл глаза. Холодный кристалл мориона все так же лежал на его коленях. Он отнес его обратно в сейф и закрыл на ключ. Работа на сегодня была окончена. Пора ужинать. Сегодня по расписанию была гречневая каша. Без соли.

Вербовка

Его следующая неделя была посвящена «Дилетанту».

Для начала — сбор данных. Не ментальный, а самый что ни на есть приземленный, архивный. Сигнал шел из нового квартала на проспекте Просвещения. Панельные корабли, утопающие в серой грязи новостройки. По базе данных ЖЭКа он быстро установил всех, кто въехал в нужный дом за последний месяц. Отсек стариков и семьи с детьми. Осталось одиннадцать кандидатов.

Квартира 112 — ровный, серый гул скуки и усталости. Бухгалтер, который приносит работу на дом. Отпадает.

Квартира 125 — пики раздражения и обиды. Молодая пара на грани развода. Слишком грязно. Отпадает.

Квартира 141… Вот оно.

Фон в этой квартире был другим. Он был похож на настройку радиоприемника. Короткие, яркие вспышки образов, хаотичные, несвязанные. Запах озона после грозы. Ощущение падения с большой высоты. Геометрический узор снежинки на стекле, увеличенный в тысячу раз. И под всем этим — тихий, постоянный гул тревоги и непонимания.

Объект — студентка Политеха. Аня. Двадцать лет. Родители в другом городе. Тихая, почти незаметная. Судя по данным из деканата — блестящие способности к математике, но полная социальная дезадаптация. То, что нужно.

Теперь — приманка.

На следующий день Аня, возвращаясь из института, заметила на асфальте перед своим подъездом странный рисунок. Кто-то мелом начертил сложную, многоуровневую фрактальную фигуру, похожую одновременно на кристалл и на схему метро. Рисунок был выполнен с безупречной точностью, линии были четкими, идеальными. Он был чужеродным на фоне окурков и следов грязной обуви. Образ отпечатался.

Через день в ее почтовом ящике, среди рекламных газеток, лежал странный предмет. Маленький, идеально отшлифованный кубик из черного, непрозрачного камня. Ни записки, ни адреса. Кубик был холодным и тяжелым. Когда она зажала его в ладони, хаос в ее голове на мгновение стих. Все эти случайные образы и ощущения схлопнулись в одну точку чистой, прохладной тишины.

Третий контакт был самым тонким. Ночью ей приснился сон. Не ее обычный сумбурный, тревожный сон. Этот был другим. Она стояла в центре огромного, пустого пространства. Под ногами был черный зеркальный пол, над головой — бесконечное серое небо. И в этом пространстве не было ничего, кроме идеальных геометрических фигур, которые медленно вращались в воздухе. Кубы, сферы, тетраэдры. Они не издавали звуков, но она чувствовала их строгую, безмолвную музыку. Музыку порядка.

Проснувшись, она села на кровати. Сердце колотилось. Она не знала, кто это делает. Но впервые в жизни она почувствовала, что она не одна. Что есть кто-то еще, кто говорит на ее языке.

Вечером, проверяя почту, она увидела письмо. Без темы, без отправителя. Внутри была только одна строчка. Координаты. И время.

Старик в своем кресле отложил экспонометр. Приманка сработала. Объект был готов к следующему этапу. Он не улыбнулся. Он просто отметил в уме, что система работает. Дилетант станет рекрутом.

Асимптота

Ночь в общежитии — это не тишина. Это набор тихих звуков, которые становятся громкими, когда выключается свет. Скрип пружин кровати соседа сверху, который ворочается во сне. Гул старого холодильника в коридоре, который включается и выключается с упрямой периодичностью. Далекий, почти неслышный вой сирены за окном. Аня привыкла к этому. Она лежала в темноте, глядя в потолок, и пыталась не думать. Завтра — коллоквиум по сопромату, и ее мозг, вместо того чтобы отдыхать, продолжал прокручивать формулы и эпюры.

Она перевернулась на другой бок, зарывшись лицом в подушку, пахнущую стиральным порошком и чем-то еще, неуловимо ее собственным. Нужно уснуть. Просто уснуть.

Вместо формул всплыла картинка из детства. Ей лет семь, они с отцом на старом подвесном мосту через речку. Доски под ногами чуть пружинят, и отец, заметив ее напряженное лицо, говорит, улыбаясь: «Не бойся. Он живой. Дышит». А она не боялась. Она пыталась понять, как эта хрупкая, на вид, конструкция держит их вес. Она видела не мост, а схему сил: здесь — растяжение, там — сжатие. Отец тогда этого не понял. Он думал, она просто смелая девочка. А она была… внимательной.

Вставать пришлось через несколько часов, когда за окном было еще темно. Тело было свинцовым, а в голове стоял туман. Кофе. Срочно нужен был кофе. Она добрела до своего стола, протянув руку в тот угол, где всегда оставляла свою любимую кружку — большую, синюю, с отколотым краем.

Ее пальцы коснулись пустой, гладкой поверхности.

Аня моргнула, пытаясь сфокусироваться. Кружка стояла не там. Она была сдвинута сантиметров на двадцать влево, почти на самый край стола. Аня замерла на секунду, глядя на нее. Наверное, вчера вечером, убирая конспекты, сама ее и подвинула. Просто не помнит. Она взяла кружку, и холодный фаянс неприятно остудил ладонь. Просто устала.

День был похож на сотни других. Душный автобус, где пахло мокрой одеждой и чужими духами. Толпа в коридорах университета, сквозь которую приходилось просачиваться, стараясь никого не задеть. Она не была нелюдимой, но скопления людей вытягивали из нее энергию, оставляя чувство опустошенности. Коллоквиум прошел на удивление легко. Сопромат был для нее понятен, как стихи. В нем была логика. Порядок. Нагрузка на балку всегда давала предсказуемый изгиб. В отличие от людей.

Например, Максим. Он сидел через два ряда от нее на лекциях по начертательной геометрии. У него были длинные пальцы, которые он вечно запускал в свои густые темные волосы, когда задумывался. И то, как он морщил лоб, глядя на чертеж, вызывало в Ане глухое, теплое волнение, похожее на предчувствие. Она хотела, чтобы он обернулся. Чтобы он улыбнулся ей так же, как улыбался вчера Кате из их группы. Она прокручивала в голове короткие, нелепые диалоги, которые никогда не состоятся, и от этого щемило в груди.

Иногда, когда она почти задыхалась от тоски по одному его взгляду, в ней самой вдруг появлялась другая девушка, другая Аня. И эта другая Аня дарила ей странное, ледяное спокойствие. Боль никуда не уходила, но становилась объектом наблюдения, как трещина на лабораторном стекле. И от этого становилось не то чтобы хорошо, но… выносимо. Словно она смотрела очень печальное кино про кого-то другого.

***

Вечером, возвращаясь в свою комнату, она прошла мимо общей кухни. За столом сидела соседка, Рита, оживленно болтая с подругокй, размашисто жестикулируя руками. «Да нет, ты прикинь, он мне такой говорит…» — донеслось до Ани. Она прошла мимо, не оборачиваясь, но на долю секунды, в отражении темного стекла на двери шкафчика, ей показалось, что Рита в комнате одна. Что она жестикулирует и говорит с пустотой. Аня резко остановилась, обернулась. Подруга все так же сидела напротив, посмеиваясь в ответ. Просто блик. Игра света на грязном стекле.

Но неприятный холодок засел где-то под лопатками.

Странности были мелкими. Почти незаметными. Как соринка в глазу — вроде и не мешает, но ты постоянно ее чувствуешь. То она находила книгу, которую точно помнила, что оставила на столе, на полке, вставленной корешком вверх. То ей казалось, что часы на стене на секунду замирают, а потом снова начинают идти как ни в чем не бывало. Она начала сомневаться в собственной памяти, в своем восприятии. Может, она просто стала слишком рассеянной?

Она завела привычку, прежде чем уйти из комнаты, быстро фотографировать свой стол на телефон. Не для того, чтобы что-то доказать. Просто чтобы успокоиться. Чтобы иметь точку отсчета.

Однажды ночью она проснулась от тишины. Не от той привычной ночной симфонии общежития. От абсолютной, ватной, неестественной тишины. Не гудел холодильник. Не скрипели кровати. За окном не было ни звука. Словно весь мир поставили на паузу. Аня лежала, боясь пошевелиться, сердце колотилось в ребра. Это длилось, может, минуту. А потом мир «включился». Холодильник в коридоре привычно загудел, и эта вибрация показалась ей оглушительной.

Утром, просматривая ленту новостей, она наткнулась на короткое сообщение: «Сегодня ночью в 03:14 по всему городу был зафиксирован кратковременный сбой в электросети. Причины выясняются». 03:14. Это было то самое время. Ее накрыло волной облегчения, такого сильного, что захотелось рассмеяться. Вот и все. Просто сбой. Просто отключилось электричество, поэтому и стихли все звуки. Ее страхи были глупыми, параноидальными.

В обычный, ничем не примечательный вторник, она сидела у окна, пытаясь доделать чертеж и глядя на дом-корабль напротив. Бесконечная сетка одинаковых окон. Некоторые горели теплым желтым светом, другие были темными. Она смотрела на эту матрицу, и ее взгляд машинально искал в ней порядок.

И вдруг стена дома напротив качнулась. Нет, не так. Комната качнулась. Или она сама. Привычная тяжесть тела исчезла, и на смену ей пришло леденящее чувство невесомости. Она не сидела больше за столом. Она летела вниз.

Это было не воспоминание, а полное, тотальное погружение. Ей снова было десять. Чертово колесо в старом парке аттракционов, скрипучая, обшарпанная кабинка, заляпанная птичьим пометом. Она с подругой, Олей. Оля визжит от восторга, а Аня смотрит вниз, на крошечные фигурки людей, на карусель, похожую на шляпку гриба. И в самой верхней точке, когда кабинка на миг замирает, готовясь начать спуск, что-то в механизме громко щелкает. Кабинку дергает, и на одну бесконечную секунду пол уходит из-под ног.

Она не падает. Не совсем. Но мир переворачивается. Горизонт пляшет. И в этот миг отключается все: страх, мысли, Олин визг. Остается только одно — ощущение падения в бездонную пустоту, холодное, математически точное знание о том, что сейчас она разобьется. В этом нет ужаса. Только констатация факта. Неизбежность. Словно она — это просто точка, летящая по рассчитанной кем-то траектории к своему финалу.

Кабинка со скрежетом встает на место, продолжает свой путь вниз. Оля смеется, думая, что это часть аттракциона. А Аня молчит. Она смотрит на свои руки, лежащие на коленях, и не узнает их. Она только что умерла. И воскресла. Но что-то важное, какая-то связь с миром, оборвалась в тот момент падения.

Она была не в своей комнате, не в своем теле. Она была той точкой, что вечно летит вниз. Все ее мелкие тревоги — сопромат, переставленная кружка, влюбленность — схлопнулись, стали бесконечно малыми, неважными. Остался только этот чистый, абсолютный холод отчуждения. Падение.

Она не знала, что этот беззвучный крик ее души, это эхо падения, усиленное накопившейся усталостью и недостатком сна, прозвучал как сигнал бедствия. Пронзительный и ясный. Сигнал, который был услышан.

Читать продолжение: Часть 5 ->