Секунда до эха. Часть 5
Инженер себячерновик
Глава N. Калибровка
Комната для «работы» не была похожа на комнату. У нее не было цвета. Стены, пол и потолок были отлиты из матового, светло-серого полимера, который поглощал свет и звук. Воздух был стерильным, с едва уловимым привкусом озона, как после работы старого копировального аппарата. Здесь не было окон, только ровная панель под потолком, источавшая безжизненный, рассеянный свет. В центре стояли два простых стула и стол, тоже серый. Все здесь было спроектировано так, чтобы ничто не отвлекало. Чтобы не за что было зацепиться взгляду или мысли.
Аня сидела на краю стула, чувствуя его неприятный, гладкий холод сквозь ткань джинсов. Она старалась дышать ровно. Константин сидел напротив, его неподвижность была частью этого стерильного интерьера. Он не смотрел на нее. Его взгляд был направлен на поверхность стола, которая вдруг перестала быть сплошной. На ней проступило изображение, тусклое и немного размытое, как старая фотография.
Мужчина лет сорока стоял на середине моста, глядя на темную, маслянистую воду. Он был в простом сером пальто, воротник поднят. Ветер трепал его волосы.
— Объект, — голос Константина был таким же ровным и бесцветным, как эта комната. — Докладывай.
Аня закрыла глаза, настраиваясь. Это было похоже на попытку поймать слабую радиостанцию сквозь помехи. Шум города, гул тысяч чужих жизней, она уже научилась отфильтровывать. Она протянула тонкий, едва ощутимый щуп своего восприятия к фигуре на мосту. И почувствовала.
Это была не боль. Это была тупая, свинцовая тяжесть. Ощущение, будто все кости налиты ртутью. Мир для этого человека потерял цвет, звук и вкус. Осталась только серая, безразмерная пустота и тихое, навязчивое желание сделать один шаг в сторону, через перила.
— Он… пуст, — сказала Аня, открывая глаза. — Он не хочет жить.
— Неточно, — отрезал Константин. — Эмоциональная оценка не является данными. Нужна калибровка. Мы используем шкалу от минус ста до плюс ста. Минус сто — полное разрушение, активный коллапс воли. Плюс сто — абсолютная гармония, пик жизнеспособности. Ноль — полное безразличие, апатия. Дай мне цифру.
Аня снова сосредоточилась. Это было сложнее. Нужно было перевести ощущение тяжести в число. Она пыталась измерить давление пустоты.
— Минус семьдесят, — сказала она наконец. — Может, минус шестьдесят пять. Он очень близко к краю.
Константин кивнул, и изображение на столе сменилось. Теперь это была залитая солнцем комната. Та же женщина, что и на фотографии, которую он ей показывал раньше, смеясь, подбрасывала в воздух маленького ребенка. Ее лицо светилось счастьем.
— Этот сигнал тебе знаком, — констатировал Константин. — Оцени.
— Это… легко, — выдохнула Аня, чувствуя волну чужого тепла. — Здесь все просто. Радость, любовь. Очень сильный, чистый сигнал. Плюс восемьдесят.
— Хорошо, — сказал он. Изображение счастливой матери исчезло. Стол снова стал просто серой поверхностью. — А теперь главное. Мужчина на мосту — ее муж. И отец этого ребенка. Сигнал с моста записан сегодня утром. Сигнал из комнаты — два года назад. Ребенок умер от менингита. Женщина покончила с собой полгода спустя. Теперь у тебя есть полные данные. Твой вывод?
Аня почувствовала укол холода. Теперь это была не просто задача. Это была трагедия.
— Боже… — прошептала она. — Упасть с плюс восьмидесяти до минус семидесяти… Это же пропасть. Сто пятьдесят единиц. Это… это доказывает, какой силы была его любовь. Величина падения говорит о высоте, на которой он был.
Она подняла на него глаза, ожидая… не то чтобы одобрения. Скорее, понимания. Но его лицо осталось бесстрастным.
— Это твой первый провал, — спокойно произнес он. — Твоя логика ошибочна.
— Но почему? — Аня была сбита с толку. — Математика проста. Разница между +80 и -70 огромна. Она показывает, что он потерял.
— Ты смотришь не туда, — его голос стал чуть жестче, как у преподавателя, объясняющего очевидную ошибку. — Ты измеряешь прошлое. Ты очарована расстоянием, которое он прошел от точки счастья. Это сентиментально, но бесполезно. Единственное, что имеет значение — его текущее положение. Минус семьдесят. Это на тридцать единиц ниже точки безразличия и всего в тридцати единицах от полного самоуничтожения. Он не «великий страдалец». Он — система на грани критического сбоя. Твой фокус на «ста пятидесяти единицах падения» — это романтизация, которая мешает видеть реальную угрозу.
— Но… кто вообще добирается до плюс ста? — возразила Аня, чувствуя, что ее рассуждения рассыпаются. — Плюс сто — это же идеал, абстракция. Наверное, такого и не бывает. А плюс восемьдесят — это почти предел. Это была настоящая, максимальная любовь. Поэтому и падение такое страшное.
Константин едва заметно качнул головой.
— Второй провал. Более тонкий. Ты используешь ложный «аргумент от крайности». Чтобы защитить свою первую эмоциональную оценку, ты объявляешь верхнюю границу шкалы недостижимой. Таким образом ты искусственно повышаешь ценность точки «+80». Но шкала для того и существует, чтобы быть объективной. Состояния «+90» и «+95» существуют. Они редки, но реальны. Твоя попытка обесценить эталон, чтобы возвысить частный случай — это когнитивное искажение.
Он подался чуть вперед, и впервые за весь разговор Аня почувствовала, что он говорит не с «объектом», а с ней.
— Ты видишь историю любви и горя. И сочувствуешь. Это мешает тебе видеть данные. А данные таковы: система с текущим показателем «минус 70» с вероятностью 92% совершит попытку самоликвидации в течение следующих сорока восьми часов. Это все, что нужно знать. Твои рассуждения о «величии падения» не меняют этого прогноза. Они лишь затуманивают его. Ты должна научиться отделять информацию от ее эмоциональной окраски. Иначе ты будешь тонуть в каждой истории, которую увидишь. А наша задача — не тонуть. Наша задача — видеть структуру.
Аня молчала. Холодная, безжалостная логика его слов сдирала с трагедии ее покров уникальности, оставляя лишь голую схему. Она почувствовала стыд за свою ошибку, но вместе с ним — странное облегчение. Словно ей только что вручили новый, острый инструмент взамен старого и тупого.
— Я поняла, — тихо сказала она. — Фокус не на том, откуда упал. А на том, куда летит.
На губах Константина промелькнуло нечто, отдаленно напоминающее одобрение.
— Именно. А теперь — следующий объект.