Пролог (02)

Назад к оглавлению

< Пролог, ч.1 ------

Облака вновь скрыли луну, и в темноте та часть кладбища, по которой шёл Эрик, казалась музеем монстров. От лёгкого ветра шелестели аустовские[1] листья, готовые вот-вот начать желтеть, ветви тянули хищные руки, склоняясь над неровными, со сколами и старыми трещинами, надгробиями. Заросшие сорняком могилы приглашали узнать их жуткие секреты, стоило лишь протянуть руку и сорвать растения с плит. А по другую сторону расположились проржавевшие со временем клетки. Люди ставили их над могилами, веря, что те не давали мертвецам уйти.

То кромешная тьма опускалась на погост, то в следующий миг лунный свет скользил по безликим стражам могил. Играючи, тени на вуалях рисовали улыбки и смеющиеся глаза. Мгновенье — и это уже хищный оскал. Ещё одно — грусть и сожаление. Тени множились, съедали светлые пятна, пожирали очертания, так напоминавшие человеческие лица. Всё это разом производило куда большее впечатление на Эрика, чем страшные сказки стариков из села. Но самой устрашающей оказалась яма, вырытая на участке, которого с лихвой хватило бы на три огороженные могилы для взрослых. В лунном свете она походила на разинутый рот твари. Вместо зубов — сваленные гниющие гробы, а между ними неподвижный костяной язык.

— Ох, — вырвалось у Эрика, — жуть.

Стыд и позор — быть вот так сброшенным в братскую могилу. Не менее унизительно сложилась участь и их матери — она носила фамилию основателя села Наварре, а умерла почти в нищете. Эрик шёл к её могиле, следил, как памятники его предкам становились всё меньше и скромней. Низкие ветви деревьев, за которыми некому было ухаживать, образовали колючую арку над заросшей бурьяном дорожкой, и острые ветки отчаянно пытались вцепиться в лицо незваному гостю, отвлекали внимание от надгробий. Те вскоре сменились на простые каменные плиты, разделяемые только клочками земли да косыми деревцами, густо обвитыми лозами бурьяна.

Могила матери заняла самое крайнее место справа в ряду, она же и последняя. Совсем. Когда придёт и его с сестрой время, их тела захоронят в другом месте, где-то возле ограды в северной части кладбища, рядом с семьей их неудачника-отца. Или вовсе бросят в яму, как тех, за кого некому платить.

Юноша опустился на колени перед надгробием. Скупердяй не заплатил даже за символическую надпись на плите, и на той выбили только имя и годы жизни. Кривые буквы подчёркивали всю абсурдность участи этой женщины.

— Мама… — голос Эрика звучал не громче шелеста травы. — Нам… нам тебя очень не хватает, мама.

По-зимнему холодная земля обожгла кожу на ладони.

— Если бы ты только была жива… Он ведь… — поджал губы, не в силах сказать о том, что приходилось терпеть. — Мама, что нам делать? Скажи… что мне делать?

Хотел ещё что-то сказать, но веки налились тяжестью. Он ведь такой долгий путь проделал сюда, можно и отдохнуть. Так, вздремнуть минутку… не заметил, как закрыл глаза, а в сознании завертелись отрывки воспоминаний о матери. Тёплые, они принесли её медовый запах — она всегда любила букеты из полевых цветов, а их аромат словно окружал её и ещё долго оставался в комнате, когда она покидала помещение.

Чёрные волосы унаследовал от неё — густые непослушные локоны почти всегда падали ему на лицо, когда мать склонялась поцеловать перед сном.

Нежные руки…

Откуда-то из глубин памяти поднялись упущенные детали: уставшая улыбка, морщины в уголках губ, покрасневшие глаза, тщательно спрятанные под одеждой синяки. Как он мог этого не замечать?

Ласковый голос матери звал его откуда-то с другого конца дома. Он обернулся. Завтрак? Но сейчас же ночь! А в открытое окно детской пробивался солнечный свет, игриво бросал ажурную тень через занавески. Ну конечно, сейчас утро. За окном — лето, а ему снова семь лет. Эрик выбежал из комнаты на зовущий голос и следовал за ним по длинному коридору. Закрытые двери справа и слева красовались табличками, но он пробежал мимо них, не читая.

Ведь его звала мама!

Ждала.

Вбежал в кухню. Там, у каменной печи, спиной к нему стояла босая женщина в сером платье до самого пола и что-то напевала, раскачиваясь в такт.

— Мама? — от радости голос звучал громко, непривычно.

Женщина за чем-то нагнулась. Резко, будто пополам сломалась. Эрик не успел испугаться за неё, как она дёрнулась, выпрямилась, так ничего и не подняв. Заколка спала с её волос, и те рассыпались по плечам подобно перьям. Она опустила руки и замерла неподвижно.

— Мам? — спросил мальчик, делая шаг в её сторону. — Всё в порядке?

Тени в кухне вдруг удлинились и погрузили всё во тьму. Но не так, как когда тучи закрывают небо. Переведя взгляд за окно, мальчик увидел, что опустилась ночь. Выглянула луна, подсветила столик у окна, половицы, выхватила босую ногу женщины. Чёрную.

Раздался ужасный хруст. Левое плечо женщины подпрыгнуло вверх.

Ощутив волну холодного ужаса, пробежавшего по спине, Эрик резко обернулся. Вместо двери за спиной оказалась глухая стена. Мальчик подбежал к ней и начал бить, но в ответ ему раздавался лишь гулкий звук. Маленькие ручки никак не могли пробить голый кирпич, а он бил снова и снова, пока не почувствовал жжение на месте содранной кожи.

Замерев перед стеной от ещё одного хруста, что раздался сзади справа, он медленно повернул голову. Женщина повторила его движение, и в лунном свете её лицо казалось совершенно незнакомым. Мама часто улыбалась, её большие глаза наполняла радость, маленький нос часто стремился к небу… милее лица для него не существовало.

Лицо этого существа было ужасало. Замерло — в немом крике с широко распахнутыми глазами. Парализованный, мальчик смотрел, как женщина вывернулась и упала на пол.

Хруст.

Знакомый звук... Поваленное дерево ломает ветви на своём пути. Он уже слышал его раньше. Треск сучьев под ногами на лесной тропе. В памяти откуда-то всплыл этот ужасный звук, эхом прокатился по ушам. Разрубленная куриная тушка в казане.

Женщина на полу извивалась и растекалась, выбрасывала в стороны руки. Платье разорвалось, обнажая её бедра. Движение — хруст, и в месте нового перелома конечность выворачивалась. Стоило женщине ухватиться за половицы, раздавался протяжный и резкий скрежет.

Она приближалась. Мальчик пятился, плечом цепляясь за стену слева.

— Ма... ама? – задыхаясь, произнёс он.

Сваленные в углу старые ящики преградили ему путь.

Пока женщина перед ним поднималась с пола, в сознание Эрика ворвались воспоминания, что он так успешно игнорировал. Их мама тяжело болела в последний год. Неудачный перелом, — «упала с холма», как сказал её муж, — зимняя простуда, оказавшаяся чахоткой, пропавший аппетит. Она угасала. Каждый новый день забирал одно её дыхание, одну улыбку, капельку жизни из глаз.

Он вспомнил хруст её костей, следы ногтей на полу, запах из её комнаты – всё то, что так старательно не замечал. Старательно забыл.

Женщина в чёрной комнате, тянувшая руки к мальчику, — неужели этот чёрный, будто вылезший из-под земли монстр и есть его мама? — он ловко увернулся от длинных, острых, как ножи, ногтей и убежал в другой угол.

— Нет, нет… — шептал он, смотря, как женщина снова приближается. — Не может… неправда...

И она, и это место страшно давили на него, как закрытая банка в тёмном подвале давит на запертого в ней мотылька. Что-то холодное кусало его за щеку. Он поднял руку, чтоб смахнуть это с лица, но остановился, смотря на свои ладони. Маленькие. С тонкими пальчиками.

Осознавая, что это просто сон, а женщина в этом сне не более, чем мертвец, он ощутил прилив уверенности и спокойствия. Поднял на неё глаза, произнес:

— Прости, мама.

Он почувствовал себя сильней, чем мгновенье назад, но какая-то часть его естества всё ещё тряслась от страха и выдавала себя в дрожащих коленях.

Женщина отступила, рыкнув, и закружилась по кухне. Из её гортани вырывались жуткие кашляющие звуки и комья крови. Она ломалась в спине и складывалась, карабкалась по стенам, рывками переставляла руки и ноги так, как ни один человек не смог бы сделать. Запрыгивала на стол и приседала, широко раздвинув ноги, подпрыгивала до потолка и шлепалась, неподвижно застывая. Дёргалась и снова кружилась по кухне под неслышимую музыку, громко скребла ногтями по дереву, с глухим стуком наваливалась на стены.

Эрик не мог отвести взгляда. Старые воспоминания: с каким отчаянием в последние дни своей жизни их мать каждый раз вываливалась из кровати, падала, переворачивала кувшин у изножья и ползла к двери, хватаясь за пол и подтягивая себя — возвращались к нему и истязали.

Матерь боролась. Каждый день своей угасающей жизни.

Он сжал кулаки, пока не почувствовал боль в ладонях.

Кружась, женщина срывала с себя остатки платья, пока не осталась совсем обнажённой, а рваньё вихрем носилось вокруг. Вместе с тканью спала и чёрная грязь, оставив белое тело в окружении мрака кухни. Как первые цветы абрикос раскрываются на голых ветках по весне, так и на тонкой коже, обтягивающей кости, проступали следы. Синяки.

— Прости… — едва прошептал мальчик.

Ему стало стыдно и страшно — но не за маму, а за самого себя, за их с сестрой будущее под одной крышей с отцом. С человеком, который сотворил это.

Женщина села в угол, обняла колени. Волосы полностью закрывали её лицо. Мальчик осторожно приблизился к ней.

— Чем тебе помочь? — спросил он, протягивая подрагивающую руку.

Он не успел среагировать. Соскочив с табурета, женщина длинными руками схватила мальчика за рубашку на груди и выбросила в окно. Удар о землю сильно пришёлся по плечу, рядом осыпались осколки. Опёршись о локоть, Эрик посмотрел в окно. В темноте проёма узнавались очертания мёртвой женщины, указывающей на него пальцем. Ветер принёс шелест знакомого голоса: 

В холодном поту юноша проснулся на могиле матери. Он заснул на земле, к щеке прилип ком грязи. Всё тело ныло. Порезы от стекла и содранная о стену кожа ладоней из сна теперь отзывались болью. Особенно сильно отдавало плечо. Но это не могло остановить Эрика, без промедления что есть силы бросившегося домой.

Было уже за полночь, и большинство огней в селе давно погасло. Эрик нёсся по памяти мимо чужих дворов. Он так спешил, что не заметил низкие ветви яблони и расцарапал лицо об них, и пробежал по луже, из-за чего в ботинки попала вода и теперь издевательски чавкала. Зацепил ведро, и то с грохотом покатилось, привлекая внимание собак. Кто вообще оставил ведро посреди дороги?!

Но всё это не имело значения. Кое-где в домиках ещё теплился тусклый свет, доносились нескладные песни из дворов, а он, сопровождаемый лаем, едва различал перед собой дорогу и бежал, бежал вперёд, за село, к одинокому дому, к робкому огоньку, мигавшему за грязным стеклом. Ему оставалось совсем немного, он уже вбежал во двор, когда увидел в окне большой силуэт отца, с размаху что-то — кого-то? — ударившего.

Сердце пропустило удар. И ещё один, когда погасла свеча. Темень крохотной, как клетка, комнаты поглотила всё. Комнаты… он с ужасом осознал, что это — была их с сестрой комната. Едва не налетев на скамью во дворике, Эрик сбавил темп.

Памятуя о том, что они с сестрой всегда запирали окно на ночь, он сбросил хлюпающие ботинки и забрался в дом через окно в кухне — обе двери, парадная и задняя, издавали протяжный скрип. Стараясь не шуметь, даже не дышать лишний раз, потому что это могло быть слишком громко, он с осторожностью взял стоявший у печи топор, словно опасаясь, что тот предательски выскользнет из вспотевших ладоней.

До его слуха доносились и молящий голос сестры, и грубый рявк отца.

Когда он зашёл в их детскую, дверь чуть скрипнула, но раздетый по пояс мужчина связывал руки девушки ремнём и не обратил внимание на посторонний звук. Его качало, и он рычал на все попытки оказать сопротивление.

Нерешительность подкралась в самый неподходящий момент и цепко обхватила руки юноши. А что, если?.. Всё это просто страшный сон, а он всё ещё спит на могиле матери? На самом деле он проснётся, простудившийся, вернётся домой, и ничего не было. Это ведь просто – ничего не было. Как и всегда…

Но стоило их отцу снова замахнуться, как оцепенение и сомнения отошли на второй план. Замахнулся на дочь, как уже замахивался на него. Сколько он его так бил, то ладонью, то кулаком, то хлестал ремнём? Не было больше никаких «если», и лучше уже никогда не станет. Не в таких условиях.

Не с этим человеком. Никогда.

Эрик попытался занести топор, но правое плечо пронзило болью, вынуждая опустить руку. Он медлил. За его нерешительность платила сестра — Ричард хлестнул её по лицу и дёрнул на себя, не давая девушке упасть на кровать. Гнев вспыхнул в груди Эрика, и он, сцепив зубы что было сил нанёс низкий удар — под колени отцу.

Мужчина вскрикнул, повалился на бок. Он дёрнул на себя пояс так, будто это могло помочь ему подняться, и Трикс бы упала следом, не успей Эрик её подхватить. Ногой упёрся в отца, оттолкнул его и вырвал свободу сестры из его рук. Стоило ей сбросить тот пояс с запястий, Трикс спряталась за спину брата. Схватилась за него, дрожала, часто дышала. Эрик ощущал её за спиной и был единственным, что могло защитить его младшую сестричку от бед.

— Ты! — мужчина угрожающе указал на сына. — Тебе конец, сволочь! Я тебе шею сверну! Неблагодарные твари…

Бранился, а сам полз к стене — крупный мужчина с непроходящим запахом перегара. Человек, которого они звали отцом, но ничего родительского в его отношении к детям не проявлялось. Нет, осознал Эрик, смотря на едва различимое в темноте комнаты пятно крови, растекающееся по полу, — не детям. Они больше не могли оставаться маленькими, нуждающимися в родительской любви детьми. Не будет им такого счастья, а детство навсегда осталось в прошлом.

Ричард не смог подняться, опираясь на стену. Добрался до двери, схватился за косяк и потянул себя. Ругался, рычал, тянул. Извергал из себя проклятья и полз дальше, слепо надеясь на… что? Его горячая кровь кольнула юношу в босые ноги, напоминая, что их отец — живой человек.

— Тебе это с рук не сойдет, сучье отродье, — злой голос донёсся из коридора. — Сдохнете тут… твари…

Половицы жадно впитывали в себя каждое слово, выдох, каплю крови. Словно сам дом жаждал этого и теперь не мог насытиться, требуя ещё.  Мало слёз пролилось в этих стенах, и мало страданий они повидали. Теперь дом жаждал крови и гнева.

Когда мужчина скрылся из виду, Трикс отпустила брата. Трясущимися руками зажгла свечу. Просыпающееся пламя, танцуя от близкого дыхания человека, разогнало тьму по углам. Кровавый след растянулся по всей детской и игриво спрятался за углом. Бордовые капли блестели подобно рассыпавшимся крупицам золота.

След прожигал дыру в сознании Эрика. Красное с золотом — след, что навсегда запечатлел себя в памяти. Руки у него тряслись. Что он наделал? Неужели всё это взаправду? А, может, сон всё же продолжается? Может, кошмар затянулся, и надо только проснуться...

— Всё равно… — рычало из коридора, — сдохнете…

А может, чтобы кошмар прекратился, надо завершить начатое?

— Жди здесь, — велел Эрик сестре и вышел по следу, крепко сжимая топорище.

Следуя за отцом в коридор, он поймал себя на страшной мысли: что, если кто-то будет проходить мимо и услышит стоны из дома? Но также ему что-то подсказывало, что сейчас в их двор ни один ночной хищник не забежит, не то что случайный человек зайдёт.

Тогда он позволил жгучему гневу внутри выйти наружу. Перехватил топор, обухом ударил отца в бок. Жмяк. Ещё раз. Чавканье и треск. И ещё. Хруст костей, плеск крови. И ещё, и бил, пока хруст не дошёл до его сознания. Этот звук заставил его замереть.

Мужчина выл, хрипел и больше не походил на того монстра, что годами вселял в них страх. Теперь это был лишь слабый, скулящий, никчёмный пьяница, давящийся собственной злостью. Тяжело перевернулся на спину. Смешанная с кровью слюна стекала по щеке.

— Вы такие… уроды… как и ваша… мать…

В эту самую секунду тень сомнения оставила Эрика. Словно невидимые оковы спали, и его сознание прояснилось. Он сделал то единственное, что ему казалось верным — занёс топор, чтобы защитить сестру, несмотря на ещё одну волну боли, пронзающую его плечо, чтобы больше никогда этого не повторялось, и со всей силы ударил. Он вложил в этот удар всю свою злость, накопленную за годы унижений, и всю свою ненависть.

— Ты свёл маму в могилу. Это тебе за неё. И за Трикс, — сказал он уже бездыханному телу.

Сам он тяжело дышал, не отрывая глаз от чернеющего пола. Ноги налились свинцом, а топор стал в разы тяжелей.

Почувствовал ли он себя лучше? Нет. Что-то внутри него хотело ещё крови. Жаждало отмщения, и не только их отцу, но и всему селу. Каждому, кто отвернулся, и всякому, кто даже не взглянул на него. Всем, кто отказался им помочь в трудный час.

Но Эрик ощутил облегчение, когда тёплая рука сестры коснулась его ладони, уверенный, что теперь никто не обидит Трикс. Шёпотом она спросила:

— Он… умер?

Абсурдный вопрос, ведь голова их отца откатилась в сторону. Бросив топор на туловище, он обнял сестру. Льняное платье и накинутое на плечи одеяло не скрывало её дрожи.

— Что дальше? — она всхлипывала, размазывая слёзы.

Дороги назад не было. Погладив сестру по волосам, Эрик тихонечко, опасаясь, что даже тени могли подслушать, шепнул ей на ухо:

— Спрячем тело в подвале. Уберём здесь всё… а следующей ночью закопаем в лесу. Я знаю пару мест, где живые не ходят.

Девушка уткнулась носом в плечо брата, всхлипнула.

— Как ты? Не пострадала?

Она мотнула головой.

— Он не причинил тебе вреда?

— Нет… Нет, не успел… Не оставляй меня одну… Никогда, слышишь? Не бросай меня…

Ему не стало легче на душе, и рвущаяся наружу злость нашёптывала, какие ещё вещи можно сделать с телом. Он ещё не осознал в полной мере, что совершил убийство, но в одном он был уверен — больше из поганого рта этого человека не вылетит ничего, кроме мух, и руки его никогда не тронут Трикс.

Отрубленная голова с широко распахнутым ртом несогласно взирала на него снизу вверх.

———————————————————————————

[1] Ауст — с валлийского Awst — третий месяц лета. Календарь всех месяцев и названий