Неприкосновенность [38]
Рики✍️✍️Утро, день, вечер, ночь – время стёрлось, как будто его никогда и не существовало. Эндрю не знал, успело ли взойти солнце, и его это абсолютно не заботило. Сознание растворилось в боли, которая поглощала его целиком.
Рёбра горели, словно их облили керосином и бросили спичку. Он ждал, когда мучения закончатся – тело привыкнет или немного расслабится. Он не просил о многом, давно перестав питать надежду на лучшее, лишь хотел сделать хотя бы один вдох без боли.
Скрип пружин кровати нарушал тишину, будто издеваясь над его бессилием. Эндрю злился – на кровать, на боль, на всё вокруг, – но всё равно не мог исправить своё окружение. Пульс стучал в висках, вновь и вновь возвращая его к телу, которое было соткано сплошь из боли.
Гон, казалось, разогнал восстановление организма до максимума, стараясь наверстать упущенное. Каждый дюйм кожи был как раскалённый песок, к которому невозможно прикоснуться. Попытки поспать не увенчались успехом, а мастурбация не приносила ни капли облегчения.
Возбуждение возрастало, заковывая в клетку из самых откровенных желаний, и Эндрю не знал, куда себя деть. В машине, несмотря на невозможность остаться одному, гон переносился легче. Натаниэль был рядом, а морфин позволял ненадолго выпасть из реальности. Сейчас же, пребывая в сознании, даже самая жаркая фантазия не приносила удовольствия.
Находясь в постели в полном одиночестве, Эндрю мог делать что угодно, но получалось только сдерживать крики. Дыхание давалось с трудом, и он не хотел знать, какую боль испытает, если закричит. Напряжение тяжёлым свинцом скапливалось в мышцах, придавливая тело к постели. Состояние агонии ещё никогда не ощущалось настолько близко, но Эндрю знал: он сможет это вытерпеть.
Взгляд то и дело падал на морфин, который оставил Кевин. Лекарство облегчило бы состояние, и Эндрю бы уснул хотя бы на пару часов, пропуская самую ужасную боль в своей жизни. Может, перед этим он бы успел быстро достичь разрядки и позабыть о ноющем возбуждённом члене на какое-то время…
Из раза в раз Эндрю осекал мысли о принятии морфина. Прикасаясь пальцами к плотным бинтам на рёбрах, он почти чувствовал, как те отчаянно пытаются обрести целостность. Пару дней уже потеряно – теперь, без морфина, он сталкивался с мучительными последствиями. Регенерация отдавалась электрическими разрядами в кончиках пальцев, и Эндрю поймал себя на мысли, что он сходит с ума не только от боли, но и от зуда. Это не должно было ощущаться настолько сильно.
Пытаясь побороть себя и своё безумие, Эндрю сбросил бинты с руки. Ичиро вырвал ему пару когтей, и альфа попрощался с ними на ближайшие несколько месяцев, если не навсегда. Последние три часа пальцы чесались без остановки. Если боль опускала его в самые глубины ада, то зуд был одной из самых раздражающих пыток. Под кожу словно запустили рой насекомых, которые неистово искали выход на поверхность.
Увидев пальцы, Эндрю не поверил своим глазам: ногтевая пластина начала восстанавливаться. Едва заметно, на пару миллиметров, но она стала длиннее. Он встряхнул рукой, пытаясь сбросить навязчивое ощущение.
Боль помогала чувствовать себя живым, но в таком количестве ему начинало казаться, что он уже перешёл грань. Взгляд возвращался к морфину, как к идеальному решению всех проблем. Ему могло стать лучше, стоило всего лишь принять лекарство…
Из часа в час Эндрю отказывал себе в новой дозе – второго шанса ускорить восстановление за счёт гона не будет. Боль, зуд и жжение подтверждали гипотезу: гон значительно ускорял регенерацию. Морфин мог заглушить эти неприятные ощущения, но прервал бы процесс, лишив шанса на восстановление.
Время тянулось бесконечно долго. Покой казался настолько призрачным, будто и не существовал вовсе. Связь с телом становилась тонкой – совсем немного, и оно вовсе перестанет принадлежать ему. Эндрю проходил через это состояние не один раз, но всегда старался до последнего держаться за реальность. Сегодня он хотел опустить руки и перестать чувствовать: себя, своё тело и вместе с ним неугасающую боль, смешавшуюся со жгучим возбуждением.
Прикрыв глаза, он медленно выдохнул, чувствуя, как грудная клетка слегка сжимается в плотных тисках бинтов. Вдох. Выдох. Движения происходили с неуловимым хрустом, будто ему вовсе стоило перестать дышать – и тогда бы всё это закончилось.
Рука безвольно упала с кровати, и Эндрю нащупал ампулы с морфином. Провёл пальцами по стеклу, соблазняясь на обезболивающее. Он знал, что играет с огнём, и чем дольше касается морфина, тем сложнее будет его отпустить. Ситуация была под контролем – Эндрю был уверен, что справится с соблазном.
Часы сменяли друг друга, возможно, солнце уже успело подняться, пройти зенит и начать садиться, пока Эндрю лежал на кровати, перебирая пальцами ампулы с морфином. Он и не заметил, как начал уделять особое внимание одной из них. Сначала мягко сжимая её, после так и норовя сломать наконечник и открыть ампулу. Эндрю бы и не осознал, что уже поднимает морфин к себе, если бы его не сжала чья-то ледяная рука.
Пальцы мёртвой хваткой вцепились в запястье, и от неожиданности Эндрю открыл глаза.
Рядом с кроватью стояла его почти идеальная копия. Тёмные джинсы, серая худи и небрежно уложенные светлые волосы – прямо как в тот день, когда он видел Аарона в последний раз.
– Ты мёртв, – отчётливо произнёс Эндрю.
– Я в курсе, спасибо, что напомнил, – с насмешкой ответил Аарон, – без тебя я бы не догадался.
Эндрю попытался высвободить руку… Безрезультатно. Аарон никогда не был силён, но сейчас его хватка была настолько крепкой, что запястье начало сводить от боли.
– Пару доз, и мы с тобой встретимся, братец, – с холодом в голосе произнёс Аарон.
Усилием воли Эндрю расслабил пальцы. Ампула незамедлительно упала на ковёр и закатилась под кровать. Оба проследили за ней глазами – затем ледяная хватка ослабла.
В памяти были свежи воспоминания, как Эндрю заставлял Аарона бросить наркотики. В первый раз он сжал его руку почти до хруста костей, пока тот не уронил дозу. Аарон клялся, что та доза – последняя, пока не перешёл на агрессию. Он не видел необходимости бросать, когда Эндрю твёрдо решил: с наркотиками надо завязывать.
Застав Аарона с веществами в следующий раз, Эндрю запер его в ванной и не выпускал, пока у того не закончилась ломка. С того случая прошли годы, но Эндрю не мог отделаться от мысли, что сейчас они поменялись местами. Он не чувствовал зависимости и всего-то желал хотя бы немного облегчить своё состояние… С другой стороны, на предсмертном одре перед ним предстал Аарон.
Встреча с мёртвым братом была, возможно, одной из самых жестоких шуток больного воображения. Эндрю не нужен был термометр, чтобы понять – у него лихорадка. Иных причин видеть Аарона не было.
Подняв с пола жаропонижающие, Эндрю принял сразу две таблетки и запил их целой бутылкой воды. Смяв пластик, он уронил его на пол и прикрыл глаза. Осталось дождаться, пока подействуют лекарства…
– Даже не спросишь ничего? – раздражённо бросил Аарон.
Эндрю не ответил. Он не видел смысла отвечать своему воображению.
– Я умер, а ты всё равно молчишь. Чёрт, ты неисправим!
Каждое слово пусть и было ожидаемым, но всё равно оставляло неприятный осадок. Эндрю списал горечь на кончике языка на парацетамол: его брат давно мёртв, а эта галлюцинация – результат лихорадки.
– Знаешь… – протянул Аарон, – пошёл ты. Я и при жизни устал добиваться твоего внимания.
Эндрю медленно выдохнул, не реагируя. Скоро жаропонижающее подействует, и это закончится.
– Чисто из интереса: если бы тебе померещился твой омежка, с ним бы ты тоже не стал разговаривать?
Распахнув глаза, Эндрю посмотрел на «брата» раздражённым взглядом. Натаниэль был другим: живым и реальным. Привидься альфе – омега, это было бы результатом гона, а не температуры. Такая галлюцинация не причиняла бы боли всем своим видом, а, наоборот, вобрала бы в себя самые потаённые желания. Впрочем, Эндрю не считал свои желания во время гона тайной – это было слишком очевидно.
От одних мыслей о Натаниэле боль немного отступила, уступая своё место новой волне возбуждения. Эндрю пришлось зажмуриться, чтобы не дать фантазии взять верх.
– Так и продолжишь оправдывать свои мысли гоном? Ты и без меня в курсе, что дело не в нём.
Сжав блистер таблеток, Эндрю кинул его в сторону голоса. Он почти сразу усомнился в своём решении – нельзя подпитывать галлюцинации, иначе их станет невозможно отличать от реальности. Открыв глаза, он ещё раз посмотрел на «брата». Тот стоял около кровати, а выражение его лица было настолько же самодовольным, насколько и раздосадованным.
Если Натаниэль был воплощением самых интимных и личных желаний, то Аарон вобрал в себя всю боль, которую Эндрю похоронил глубоко внутри. Он так и не смог дать брату семью, о которой тот так грезил, не уберёг от смерти. Сдержать обещание не представилось возможным – Аарон умер раньше, чем Эндрю сдержал слово.
Смирение со смертью семьи не прошло бесследно. Любые воспоминания раздирали заживающую рану. С Ники было немного проще – их хотя бы не связывало никакая сделка. В их внешности не было сходства, и Эндрю вспоминал о нём реже, постепенно принимая его смерть.
С Аароном ситуация была иной. Даже в своей тени Эндрю видел в первую очередь брата, а не себя. Он давно перестал протирать запотевшее зеркало в ванной после душа, чтобы ненароком не столкнуться с чужим отражением.
Сейчас лицо Эндрю было разбитым, и это немного успокаивало – может, хоть так он перестанет видеть их визуальное сходство.
– Плевать, – раздражённо бросил Аарон, – я здесь, чтобы помочь: хочешь ты этого или нет. Твой перелом на левой руке сдвинулся.
– Откуда ты знаешь?
– Ты об этом знаешь. Я знаю то, что знаешь ты. Я часть тебя, не забыл?
Закатив глаза, Эндрю облокотился здоровой рукой о матрас, пытаясь приподняться. Он хотел развеять иллюзию, хоть уже и поддался ей. «Аарон» без промедлений надавил ему на плечи, укладывая обратно. Прикосновение не причинило боли, как ожидал Эндрю. Лишь леденящий душу холод окутал шею, ключицы и рёбра. Раздражение вспыхнуло всего на секунду и тут же померкло. От прохлады стало легче дышать, и Эндрю попытался расслабить тело.
Если этот Аарон – его часть, то притворяться не имело смысла. Он уже знал обо всех его мыслях, какими бы личными они ни были. Попытки справиться с болью через игнорирование не принесли результата. Казалось, что становится только хуже. Рука беспокоила Эндрю не так сильно, теряясь в общей боли, и если воображаемый Аарон сможет помочь – лучше принять помощь.
Чем скорее Эндрю придёт в норму, тем быстрее сможет отправиться на поиски Натаниэля.
Аарон поморщился, словно невольно слышал мысли брата, которые тот не озвучивал вслух.
Я недостаточно болен, чтобы разговаривать с самим собой вслух, – подумал Эндрю.
– А меня всё равно никто не слышит, кроме тебя. При жизни было почти так же, – с досадой ответил Аарон, – ладно, перейдём к сути. Я здесь ненадолго, и твои таблетки уже начинают действовать. Я помогу тебе с рукой – просто делай, как я говорю.
Соглашаться на помощь было сложно. Эндрю знал, что организм должен справиться со всем самостоятельно, желательно, без дополнительных усилий. Старые привычки никуда не делись, и он бы хотел плыть по течению, пока не достигнет дна. В иных обстоятельствах Эндрю не стал бы стремиться к выздоровлению, но сейчас всё было иначе – он хотел найти Натаниэля.
Немного подумав, Эндрю кивнул, соглашаясь. Он вытянул руку, расслабил её и сцепил пальцы в замок со здоровой рукой – как сказал Аарон. Тот показывал каждое действие, воздерживаясь от едких комментариев.
– Прислушайся к себе. В каком месте рука слишком сильно упирается в гипс?
Услышать своё тело было практически невозможно. Эндрю не чувствовал, в каком месте дополнительно повредил руку. Аарон, казалось, наоборот видел то, что скрывалось под гипсом. Его зрение словно стало рентгеновским, а указания настолько чёткими, будто их давал костоправ с многолетним стажем.
Впрочем, Эндрю смог объяснить себе такое поведение «брата». В его воспоминаниях Аарон остался человеком, всей душой поглощённым медициной. При жизни он неоднократно помогал стае в большинстве проблем, касающихся здоровья. Каждый раз он делал вид, что раздражён такими просьбами, но Эндрю видел больше, чем хотел показать Аарон. Его желание быть полезным для семьи проявлялось исключительно в медицине, и он получал от этого удовольствие.
Если бы Эндрю сосредоточился, то и сам смог бы разобраться со своей рукой. Необходимость в этом отпала, когда рядом появился Аарон. Пусть эта галлюцинация была всего лишь фантазией, отдалённой копией неповторимого оригинала, но глубоко в душе Эндрю всё равно был рад увидеть брата. Даже таким способом.
Сосредоточенность на лице Аарона внушала доверие, и Эндрю чётко следовал его указаниям. Как только они закончили, рука неожиданно стала чувствовать себя комфортно в гипсе. Ограничение в подвижности больше не приносило дискомфорт.
– Не забывай про жаропонижающее и воду. Скажи Кевину, чтобы принёс ещё бутылок, – напоследок произнёс Аарон.
– Подожди, – сказал Эндрю раньше, чем успел заставить себя замолчать.
– Что ещё?!
– Почему я увидел тебя именно сейчас?
– Ты и сам знаешь ответ, Эндрю. Ты умираешь.
Вместо следующего вопроса Эндрю лишь изогнул бровь. Он умирал уже третий по счёту день. Галлюцинации должны были начаться раньше – после принятия первой дозы морфина.
– Ты умираешь, но оставшись в одиночестве начал отчаянно цепляться за жизнь, – добавил Аарон, – последнюю неделю ты по-настоящему хочешь жить. Самопомощи не существует в твоём мире, и вот он я. Не из плоти и крови, но тот, от которого ты готов принять помощь.
– Слишком много психологии для Аарона.
– Я всего лишь тот, которым ты его запомнил – или хотел запомнить. Думаю, настоящий Аарон составил бы тебе план лечения из имеющихся лекарств, но твоих знаний о медицине недостаточно. Моих, следовательно, тоже.
Эндрю слабо кивнул, соглашаясь. Это было похоже на правду, пусть его и не покидало ощущение, что он поговорил сам с собой. Аарон всегда был язвительным и прямолинейным, редко пытаясь что-либо доходчиво разъяснить. Каждый из ответов этой галлюцинации уже был в голове Эндрю и, возможно, он просто хотел, чтобы кто-нибудь произнёс эти слова вслух.
Внимательно осмотрев руку, Аарон удовлетворённо кивнул. Он бегло прошёлся глазами по верхней части тела, заострив внимание на бинтах. Его взгляд был крайне заинтересованным, словно такое обилие травм вдохновляло его на большие свершения.
Такое поведение было настолько привычным, что Эндрю окончательно расслабился и прикрыл глаза. Боль ненадолго отступила, позволяя ему погрузиться в сон. Холодные прикосновения к лицу ощущались как спасение, и Эндрю даже не пытался сопротивляться или скинуть с себя руки. Всё равно это всё не по-настоящему.
Закончив осмотр, Аарон отошёл к двери, сжал ручку и усмехнулся.
– Знаешь, только что ты поговорил с воображаемым братом больше, чем с настоящим за всё время вашего общения.
Досада растеклась в груди, но Эндрю запечатал это чувство, напомнив себе: уже ничего нельзя исправить. Он медленно выдохнул, открыл глаза и посмотрел на спину «брата». Тот замер, нерешительно сжимая ручку.
– Что изменило тебя: предсмертное состояние или Натаниэль?
Вопрос остался без ответа. Возможно, потому что Эндрю не знал, что ответить. Перед смертью люди, вероятно, склонны становиться более честными и откровенными. Но и Натаниэль сильно повлиял на жизнь Эндрю – без омеги он бы никогда не стал бороться за свою жизнь.
– Если тебе интересно… Аарону бы не нравился Натаниэль.
– Мне не интересно.
– Не ври сам себе.
Бросив неприятную правду, Аарон покинул комнату и тихо закрыл за собой дверь.
Эндрю долго смотрел ему вслед пустым взглядом. Глупо было надеяться, что настоящий Аарон принял бы Натаниэля. Сам Эндрю так и не смирился с подружкой брата, так с чего бы тому было бы идти навстречу? Любые отношения шли вразрез с их договорённостью, которую Аарон успел частично нарушить при жизни.
Он знал, что больше никогда не увидит брата – ни его урны, ни галлюцинации. За несколько лет их совместной жизни у них не было ни одного диалога, кроме коротких повседневных разговоров из необходимости.
Без воспоминаний Эндрю было не к чему возвращаться – и он даже не станет пытаться.
В одном «Аарон» всё же остался собой, пусть и был нереальным: он действительно помог, не только с рукой. Боль отошла на задний план, превратившись в размытый фон. Эндрю мог дышать, немного двигаться, а его тело стало абсолютно расслабленным. Агония подошла к концу. Теперь он не чувствовал боли – лишь целое ничего, оставшуюся после слишком откровенного диалога.