Кассеты Лялечки (4)
Herr FaramantНазад к оглавлению
Контемп Белой Маски. Запись
Всё размытое, в ряби и лёгких помехах, полосках. Освещение то в синих, то в бежево-серых тонах.
Статичный кадр. Из-за ракурса комната ощущается просторной.
Обшарпанные розоватые обои. Край окна у левой стены. Там же, под подоконником, угадывается часть простой односпальной кровати. Высокая подушка у изголовья. Одна рука и вторая, обнимают её. Подушка так смята, как будто в неё упираются.
Едва слышный скрип половиц, фокус слегка сбивается, экран немного покачивается то в одну, то в другую сторону. Плавно опускается к полу, показывая раскиданные по паркету пачки серого «Вэста», синего «Бонда». Пластмассовые и стеклянные пустые бутылки «Хмельницкого».
Кадр снова в ряби и волнах: сильный поворот, быстрый. Среди размытого угадываются черты шкафа, дальше в фокусе зашторенное окно, подоконник белый. То самое окно над кроватью.
Камера плавно опускается.
Теперь в фокусе лежащая ничком, лицом в подушку голова с копной всклоченных чёрных волос.
Плавный спуск к тонкой шее, оттянутому воротнику, открывающему вид на расслабленные, разведённые плечи.
Руки подогнуты, отведены за подушку, обнимают её. Аккуратные и изящные.
Под одеждой едва угадываются спокойно сложенные лопатки. Спокойно, тихо то поднимающаяся, то опускающаяся спина.
Края футболки смяты-скомканы, лежат сильно выше оголённого верха худой поясницы. Запись фиксирует кожу, буквально натянутую на явственно-проступающие рёбра.
Плотно прилегающие к телу, обтягивающие фигурные бёдра джинсы.
Прямые ноги. Ступни в зелёных носках, пальцы то и дело сгибаются.
Камера вздрагивает, чуть покачивается, цепляя края смятых простыней вокруг сложенных вместе стоп. В кадре появляется тянущаяся к ним широкая светлая ладонь. Аккуратно касается верхнего края правого носка, чуть-чуть его поднимает. Открывает лодыжку.
Слышится мягкое спокойное дыхание, шорох ткани.
Быстро приближающаяся белая простынь, гулкий стук и чёрный экран.
Всё ещё слышно тихие шорохи — и всё чёрное как будто плывёт, как если камеру двигают объективом к постели.
Скрип матраса. Новый гулкий стук где-то выше, лёгкий металлический лязг. Последовательность слабо-различимых звуков.
Прогибающаяся темнота. Вдавливающаяся темнота.
Опять шорохи. Возня. Трение.
«Раздеть — это не о том, чтобы показать, а про то, чтоб лишить защиты» — выбито, как эпиграф надписью на экране.
Камера поднята над полом, охватывает пространство комнтаы, запись фонит и идёт помехами.
Угол кровати по-прежнему в кадре, только теперь видно и отведённую оголённую, свисающую к полу по стянутой простыне женскую ногу.
Розовые, чуть обшарпанные обои на стенах. Дверца-зеркало приоткрытого шкафа. В зеркале ловится отражение части штатива.
Основное внимание в центр комнаты.
На небольшом вязаном коврике стоит человек.
Зелёные носки на широких, явно не по их размеру, ступнях. Покрывают их, как балетки.
Джинсы в обтяжку. Так стянуты, что по верхней пуговицы ширинке видно: едва, только чудом не рвутся.
С футболкой та же картина: она едва налазит на торс, полностью открывает живот, а рукава до того короткие, что, как будто и нет их вовсе.
Волосы человека пышные, светлые. Раскидистые, распущенные. Волнами-прядями стелятся на плечи и за спину.
Лицо разобрать сложно, видны только отдельные детали: много ярких теней под глазами. Неменее яркая помада на пухлых губах. Щёки в накладном румянце.
Руки отведены за спину.
Он стоит, гордо закинул голову к потолку. Чуть-чуть качается из стороны в сторону. Похож на стебель, тронутый лёгким ветром.
Так проходит какое-то время. Картинка не меняется, только рябит полосками и помехами.
Человек опускает взгляд, теперь смотрит ровно в центр кадра. Его глаза слишком смазаны тенями и тушью. А вот яркие губы — в них читается спокойная, выверенная улыбка. Широкая.
Человек кивает. Ещё, и ещё. Нечасто, но методично, как будто отсчитывает слышимый только ему ритм.
Дальше — он поднимает руку, а сам — прогибается назад в спине так, что видны вытягивающиеся под грудь края футболки — и, из этого выпада, человек поворачивается левым боком. Картинно вытягивает перед собой ногу — и не то падает, не то ступает на прямой, продавливающийся носок.
Стоит на полушпагате. Тянется — и делает новый, такой же длинный, мягкий размеренный шаг.
Не выходит за края вязаного ковра, но — очерчивает его, описывает такими выпадами полный круг.
Снова становится лицом к камере, складывает руки ладонями перед собой. Отпускает невысокий поклон.
Запись прерывается чёрным экраном.
«Искусство — имитация смерти. Красота — это маска страха» — белая, рваная дрожащая надпись.
Человек в явно чужой для него одежде ходит кругами по комнате. На каждом шагу то и дело опускается на колено, вытягивается в длинном выпаде.
Огибает разбросанную тут и там пустую пластиковую и стеклянную тёмную тару, открытые пустые сигаретные пачки.
Замирает, встав в центре круга. Опять боком к камере, твёрдо стоит на колене.
Резко поворачивает голову точно в кадр. Вскидывает её гордо, так, что светлые пряди откидываются и встряхиваются, идут волнами.
Приставляет длинные тонкие пальцы рук у висков. Поднимает голову к потолку — и медленно опускает к полу. При этом видно, что его глаза широко-широко раскрыты. Даже веки чуть-чуть дрожат, дёргаются. Но удерживается, чтоб не моргать — и не отводит пристального прямого взгляда от объектива.
Находясь в той же позе, прикрывает сложенными ладонями рот, а локти отводит чуть за себя вверх. Держит так, как будто это чужие руки. Характерно отводит голову, словно «этот кто-то» его оттаскивает. Немного покачивается. На лице угадываются черты напряжения. Так же вздымаются плечи, стопы с силой упираются в продавливающийся под ними ковёр.
Под собственным натиском, человек медленно подаётся назад, прогибается, опять оголяя живот, часть груди. Медленно, боком опускается к полу, будто бы увядает. В то же время, синхронно с «падением» закрывает глаза — и чем ближе он к поверхности, тем тяжелее веки, тем плотнее они смыкаются.
Сомкнутые ладони приоткрывают рот, теряются в светлых кудрях, а сам человек, не меняя положения выпада теперь растянутый на ковре. Лежит головой к потолку. Лица не видно, только выпирающий подбородок — и неспешно поднимающийся, опускающийся живот. Всем остальным телом никак не двигается.
Большая часть кадра — это стена за ним. Всё те же обшарпанные обои, угол приоткрытого шкафа, угол постели. Всё та же оголённая, свисающая по простыне нога.
Видео по-прежнему рябит и идёт помехами.
Запись не прерывается, но сменяется всё заполняющей чёрной краской от верхнего левого края. Как будто наливающиеся разводы-пятна. Застилающая густота.
«Живой мир — это совокупность объектов. Способность видеть — дарить объектам их значимость для смотрящего», — новая надпись поверх тёмного полотна.
Человек всё ещё лежит на ковре. Ноги, руки раскинуты, будто верёвки или опавшие лианы, корни.
То и дело, нечасто и конвульсивно, он вздрагивает всем телом, как будто пытается отнять себя от земли. Как будто его что-то давит.
Голова откинута набок, закрыта левым локтём. Видны только вздрагивающие в такт резким движениям пряди.
Он подтягивается, выгибается в пояснице. Медленно собирает ноги в согнутые колени. Подпирает рёбра, низ живота ладонями и локтями. Основной вес перекатывается на спину, прилегающие к полу напряжённые плечи.
Поднимает над собой всё ещё сложенные, искривлённые по дуге ноги.
Это похоже на тянущиеся к восходящему солнцу стебли и лепестки — так же медленно раскрываются, поднимаются. Именно что восходят, произрастают из изломленных, беспорядочных, бьющихся о глухую землю корней и пут.
Маленькое деревце в пустой, серо-жёлтой пустыне. Оно пока только-только посажено, ещё не освоилось в новой, чужой для него почве. Только знакомится с ней, только пробует. Ищет. Осторожно питается.
Вот от ствола отслаивается первая ветвь. Медленно, по нисходящей дуге, она не падает, а, скорее, опускается под собственным слишком тяжёлым вестом. И её продолжение — веточка на конце, чуть поменьше. Даже, скорее, широкий, с синими прожилками, полный, такой живой и яркий листок. Такой напряжённый, такой дрожащий, словно вот-вот опадёт, срываемый ветром, а на его месте вырастет приятный, благоухающий цветок.
В таком положении эта ветка и застывает.
Также медленно, в тон своей старшей сестре, от стебля отделяется и вторая. Уже не такая ровная, отнюдь не прямая. Слегка закруглённая и изогнутая, она не столько опускается, сколько ложится на осязаемый воздух. Получается дуговая фигура: волной вверх, плавно вниз — и широкий стебель-росток, то и дело вздрагивающий на конце. Плотный, в болотных тонах. Живой по-весеннему, расцветающий.
Дерево замирает. То и дело едва колышется на незримом, но осязаемым по его медленным пассам ветру. Удерживает равновесие, не ломается.
Распустившееся растение в центре комнаты, тянущееся из вязаной алой почвы. Точно в центре очерченных граней.
Опять рябь, много полосок и белого шума, фона.
Снова пятна, застилающие экран.
«Смысл только там, где его решили найти. Увлечённость объектами во взгляде смотрящего оставляет путеводные вехи».
Человек стоит в центре круга, сложив руки за спину. Голова его вскинута гордо, а взгляд на камеру как будто бы свысока.
Раскрашенные густой помадой губы медленно открываются и закрываются, в такт то вздымающейся, то опускающейся скрытой под футболкой груди.
Чёрный фон. Подпись:
«Моя красавица, моя любимая кукла. Я подарил тебе имя».
Человек моргает. Мотает головой, улыбается, глядя пристально в камеру.
Камера снова моргает тьмой. Показываются субтитры:
«Моя кукла мешает себе раскрыться. Просит меня её приручить».
Немо поющий не меняет своего положения. Всё ещё взгляд сверхностный и прямой, надменный — и при этом ласковый, тёплый.
Следующая рамка чёрного. Новая надпись:
«Моя любовь очень боится шума. Но и я люблю, когда мы в тишине».
Человек ведёт плечом, как будто от чего-то отмахивается. Руки по-прежнему сложены за спиной так, будто запястья захвачены ремнями.
«Моя прекрасная мне во всём верит. Она знает, что я не приемлю насилие».
Поющий закрывает глаза, делает глубокий-глубокий вдох. Раскидывает, медленно разводит руки, поднимает их над собой.
«Моё чудо подарит мне прелесть. И я буду беречь её. Любить, как никто другой».
Человек складывает ладони у груди. Локти подняты так, как будто он перед собой держит небольшой свёрток. Притягивает его к себе. Слегка покачивает, баюкает.
«Наша прелесть останется здесь. Она останется даже, когда и с моим чудом мы больше не будем вместе».
Человек снова стоит ровно, в своей изначальной позе. Опять собрал руки за спину, немного раскачивается, вытянувшись на носках.
Запись прерывается очередным чёрным кадром.
«Новое — это памятник и дар старому», — эпиграф к следующему эпизоду.
Новая рябь и чуть-чуть помех.
За всё время записи комната на фоне вовсе не изменилась, а скинутая с постели женская нога всё так же лежит, тянется по всё той же белой простыне.
Всё те же пачки сигарет, те же раскиданные бутылки. Разве что теперь видны ещё и разливы, разводы вокруг ковра по паркету.
Всё-таки, если вглядываться в приоткрытую дверцу шкафа, то там различается аккуратно сложенные белая рубашка и брюки.
Человек всё ещё стоит в центре комнаты, то и дело перекатывается с пяток на носки. Слегка пошатывается. То вперёд и назад, словно кланяется, то немного раскачивается в стороны.
Губы его плотно сомкнуты, вытянуты в широкой, полной и яркой улыбке. Добавить соответствующий фильтр, и можно создать впечатление, будто бы он весь светится.
Его грудь спокойно поднимается и опускается, выдавая умиротворение.
Довольство.
Гармонию происходящего.
Закрывает глаза, открывает. Смотрит в объектив, будто в зеркало. Будто любуясь собой на записи, чётко представляя, как именно выглядит со стороны. Красуется. Даже головой встряхивает — но не меняет своего положения. Не прикасается никак к себе.
Чужая одежда ему настолько не по размеру, что ширинка на джинсах расстёгнута. А верхняя пуговица — её просто нет. А, вот же она, валяется за ковром чуть поодаль.
Рядом с ней один из тех самых зелёных носков. Опавший с бывшего здесь дерева лист, ничего необычного.
Футболка так закатилась, что уже едва закрывает грудную клетку. Напоминает скорее слишком маленькую майку.
Человек закрывает глаза и делает новый большой и глубокий вдох. На сомкнутые веки наложены светлые сизые тени, аккуратно продолжающиеся в тонких чёрных линиях от уголков под негустыми бровями.
Сводит, разводит плечи, как будто бы расслабляется.
Немного ряби, опять разводы, полоски. Но запись не прерывается. Просто слегка сбоит, погружая помещение в лёгкие серые тона.
Человек снова становится на ноги, выпрямляется, встав по струнке. Медленно, театрально вытягивает правую руку. Поднимает колено левое — и мягко тянет всю ногу на уровень правой ладони. Дальше — снова прямая струна.
Замирает. Его голова нарочито медленно опускается набок, к немного поднятому плечу. И чем ближе щека к ключице, тем шире улыбка бледно-розовых губ. Тем шире, больше поднимаются веки, едва ли не обнажая глазные яблоки.
Именно в этой позе человек в чужой одежде и застывает. Не пристально, но пронзительно, прямо смотрит на направленный в него объектив.
Не моргает.
Запись снова идёт чередой помех и чёрных, рваных полосок.
За ними — врывающийся в кадр трясущийся тёмный экран, наложенный на предыдущую композицию.
Переход в засветляющуюся белизну — и следующая за ней вспышка, как от старого фотоаппарата.
Картинка пропадает, оставляет на видео только беспорядочный, тихо гудящий, перебивающийся то серым, то сизым спокойный и безразличный, всё возрастающий белый шум.
Экран без титров и неровная рябь.
Следующий раздел