Кассеты Лялечки (3)
Herr FaramantНазад к оглавлению
Блюз. Мультфильм
Деревянные, залитые фоновой грубой коричневой краской стены. Покосившаяся картинная рама с размытым полотном в ней над диваном.
Высокий, покатый потолок, на который ложится густой сизый дым сигарет, подобно утренней болотной дымке.
На бежевом полуразваленном диване вальяжно раскинулся важный большой чёрный кот. Круглые солнцезащитные очки на полморды, маленькая шляпка, нахлабученная на правое ухо. В зубах — сигара, в лапах — хорошенький саксофон.
Вот только кот не играет, а обнимает свой инструмент. Откинулся весь, расслабленный. Мурлыкает и балдеет.
Но музыка всё-таки есть.
Ну, как музыка: врывающиеся в воздух кричащие, рваные ноты, вылетающие из раскрытой деки расшатанного пианино у лестницы на второй этаж. И, да, конечно же в этом доме есть очень уважающая себя лестница, с поручнями и, естественно, скрипучими ступенями, ведущими на создающий фон балкончик вот того самого, витиеватого, просто-набросанного второго этажа раскошного и бесхозного, занятого бродягами поместья.
За шатающимся пианино сидит ещё один кот, жёлтый, патлатый. На глазах — здоровезные розовые стёкла, а в них отражается открытая нотная тетрадь.
Этот кот беспорядочно бьёт по клавишам, в такт ритму музыки хаотично трясёт головой, давит на педали, попеременно то уходя в отрыв, то залетая на дрифт.
В противоположном краю комнаты, под высокими старинными часами прислонился серый кот в простецкой тельняшке. Задние лапы вытянул, одну за другую закинул. Мерно покачивается, попыхивает старой трубкой, знай себе махает хвостом. Глаза закрыты, мурчание «ZzZz», звёздочки в всплывающем облачке-полукруге над ним.
Все трое на атмосфере и чилле, овитые пляшущими нотами, в сизом густом дыму.
Густая отрыжка. Чёрный кот хлопает себя по дутому мохнатому пузу, и из пасти поднимается зелёный, болотистый пар.
— Это джэм, детка, — протягивает он хриплым басом. Всё-таки берётся за саксофон.
Медленно, заунывно ноет в странный, но всё-таки унисон пёстрой партии высоких клавиш — и в этой мелодии даже угадывается очень стройный, внятный мотив. Да, рваная, но всё же синкопа. Такой звук, который и получается только в чистом, концентрированном угаре, и где солнышко — только на дне линз собственных чёрных очков. Как скупые горькие лужи собравшихся на дне чаши слёз. Перекатывающихся, переливающихся. Не из пустого в порожнее, а всё о правде.
О спиральном, циклическом бытие.
Серый кот под часами слушает мерный маятник, наблюдает за колечками, рисующимися над его трубкой. Каждое колечко уже предыдущего, как слоёный пирог вверх дном, а в музыку заходят ударные.
Ударные громкие и отрывистые, вполне ложащиеся в общий ритм, момент за моментом всё возрастающие по громкости, и всё более частые.
Кадр ненавязчиво уплывает из комнаты, фокусируется на стонущей, прогибающейся, кричащей резкими, рваными молниями грубой оранжевой входной двери.
Но на навязчивое внимание что чёрный, что жёлтый коты только больше уходят в музыку.
Так продолжается какое-то время, и в фокусе попеременно то гремящая дверь, то надрывающийся чёрный кот с саксофоном, то жёлтый — за пианино. Общая какофония просто невыносима, гуще дымного, витающего в общем зале тяжёлого топора.
Когда звуки становятся уже попросту невозможными, сливаясь в общее и бессвязное, всё обрывается одним тихим и строгим: «Цыц!».
Саксофон сполз с дивана по брюху чёрного кота. Жёлтый, весь всклоченный, замер, уже сидя задними лапами на открытой деке бедного пианино.
Серый — мягко кивнул, вальяжно уплыл в новую длительную затяжку.
А всё потому что в центре комнаты материализовалась словно из дыма высокая, изящная и игривая зелёная кошка. В салатовую полосочку на аккуратном округлом брюшке и хохолке.
Эта самая кошка раздосадованно покачала головой, цокнула языком, встала в характерную для всякой подобной кошечки позу.
— Ну что же вы, мальчики, — протянула она низким упрёком, повела бёдрами. — К нам стучат, — мягко указала передней лапой на всё-таки затихшую дверь. — Я открою? — не спросила, оповестила прочих — и не столько прошла, сколько медленно проскользила ко входу.
Дальше кадр — на серый, в тёмных тонах, хмурый и грубый лестничный пролёт.
На пороге — маленький кот и невысокая кошка. Оба белые, только один — ещё и в тон ему рубашке и брюках, а вторая — в тёмной футболке и юбке до пола. Стоят вместе, держат друг дружку за лапки.
Зелёная стоит спиной к камере. Видно, как вздёрнулось удивлённо её правое плечо. И лёгкое «хм» вслед за жестом.
— Какие люди! — не то с насмешкой, не то с теплом, она поприветствовала. — Ну, — отвесила им поклон, — заходите, коли не шутите.
Белая Кошка смущённо прячется за поднятыми к лицу лапками.
Кадр на лицо, особенно — на прикрытые веки, вальяжную улыбку зелёной.
— Я Нэнси, милашка, — приглашает гостью, касаясь её платья кончиком аккуратно вьющегося хвоста.
Маленький Кот также хранит молчание. Зато его глаза оборачиваются двумя круглыми исходящими слюнями пастями, направленные на формы той, кто вышла их встретить.
Нэнси по этому поводу хмыкает, прикусывает губу. Игриво отвешивает щелбан Маленькому Коту. Сгребает Белую Кошку в объятья, молча уводит в дымную густоту квартиры. Всё ещё виляет хвостом.
Маленький Кот проморгался.
Едва не спотыкается — и влетает через порог за подругами.
Серый кот отрывается от трубки, лениво машет лапой гостям. Маленькому Коту особенно.
— Хэй, Дрю!
Жёлтый, всё ещё сидящий на деке пианино, встряхивает головой, трясёт хаером так, что с него едва не спадают розовые очки.
— Пха-а-а! — спрыгивает на пол. Хвост трубой, шерсть дыбом. Принюхивается к стесняющейся и прячущей лицо гостье в чёрных одеждах.
И лишь Чёрный кот сохраняет спокойствие и молчание, а глаза его — чёрные стёкла, на дне которых густые слёзы, в которых вся правда. Правда о тоске жизни.
Нэнси отталкивает настырного Жёлтого лапкой, закрывает новую, так пока и не представившуюся ей смущающуюся подругу своим пушистым, раскидистым, густо-болотным хвостом. Становится так, что для полноты кадра ей бы только мундштук, а в нём — дымящийся вишнёвый «Марвел».
— Мы — на кухню, — говорит и твёрдо кивает, держа улыбку, окидывая спокойным и ровным взглядом всех присутствующих.
Тут же уводит гостью с собой. Останавливается у правого края кадра. Всё-таки опять оборачивается. Конечно же, подчёркнуто-медленно.
— А вы, — как будто указывает, — развлекайтесь. Мальчики, — тыкается фигурным заострённым носом в щёку растерянной Белой Кошки.
Основной ракурс на Маленького Кота, который падает у всё тех же часов, рядом с курящим Серым.
На фоне опять мелодия, на этот раз — медленная, тоскливая. Опять же, клавиши, как если бы Жёлтый кот опять вернулся за пианино.
Маленький, которого Серый окликнул «Дрю», тяжко вздыхает. Вытягивает задние лапы.
Тот понимающе смотрит то на потускневшего друга, то куда-то в сторону сильно за кадр.
— Красивая, — кивает, хвалит спустя затяжку. — Где пропадал, брат? С ней?
А у Дрю не глаза, а крупные налитые глазницы-слезинки.
— Уезжаю я, Джонни, — поджав губы, всё-таки выдавливает из себя. — Дай задымить.
— Отборные, осторожней, — хвалит Джонни набивку трубки, протягивает товарищу. — Куда уезжаешь? — без тени волнения, разве что с нотками меланхолии.
Маленький затянулся, да так, что из белого стал густо-салатовым, аж поднялся над полом на уровень чуть выше колышущегося маятника — и медленно поплыл по стеклянной дверце — и так слёг, прикорнув частью на пол, частью — на колено кота-приятеля.
— Hellaway trip to a Fatherhoodville, — не то промурлыкал, не то протянул, — ‘tis now my last free hour…
Джонни откашливается, легко толкает Маленького в плечо.
— Даже из трагедии ты складываешь поэму. Нам будет тебя не хватать. Гитару?
А тот и лежит уже так, и передними лапами перебирает, как будто водит по струнам. Тоскливо закрыл глаза.
— Блюз, брат, — басит Чёрный, подсаживаясь к паре на край дивана, — он в семье расцветает.
И вздыхает так, втягивает неровные линии воздуха вздыбившимся густым носом — потом выдыхает, а на стёклах очков блестят как будто флешбеки. Кладбищенские ряды, только вместо надгробий — загнанные в землю золотистые обручальные кольца, много битой посуды вместо стылой земли, рваные клочья свадебных платьев, замещающие листву на сухих ветвях и орущий младенец вместо ворона на кроне покосившейся ивы.
— Фрэнки-Фрэнки, — серый Джонни хлопает его по большому колену. — Ты посмотри на нашего Джуниора. Ему сейчас не до блюза. Дай трубку, — толкает Дрю под бок, а тот только бренькает лапками воздух.
— Творец без музыки, — Жёлтый падает на брюхо перед сидящими у часов, подпирает морду, держа вес упором на локти, — как кот без собаки, — кивает и головой и хвостом, не упуская лишней возможности встряхнуть хаером. — Вроде житуха спокойная, а в окошко-то хочется…
— Так ты без собаки, Сэмми, — Джонни с него смеётся, легко толкает кончиком хвоста под подбородок. — И что же, плохо тебе?
А у того аж розовые очки багрянцем полнятся, а в стёклах Нэнси в новом образе: лютая фурия.
— Да не гони так, — серый языком цокает. Затягивается, опять маленькие, большие кольца пускает. — Где ещё такую альтистку найдём?
У Дрю, между тем, сама собой нарисовалась гитара. Которая продолжает путаться в верёвках-лапках.
— Сыграем? — Джонни ехидно склабится. — А, Джуниор? — подбивает его плечо, помогает сесть ровно.
А тот растянулся-опал, инструмент уронил на колени.
— Давай, брат, — Сэмми хвостом глаза-слезинки с него смахивает. — Вот эту твою балладу. Ты первый, а мы подхватим.
— Блюз, — авторитетно замечает басистый Фрэнки, — он только душа в душу. Из самого сердца братства.
В его широких тёмных очках бутылки разбитые, залитый высохшим спиртным паркет бара, опустевшая стойка. Приглушённый свет безлюдного зала, заброшенной кабацкой сцены.
Дрю тяжко вздыхает, подбирает неуклюже гитару.
Сэмми уже на клавишах. Фрэнки — развалился у края дивана, подтянул к себе саксофон. А Джонни — Джонни много не надо, у него — его личная трубка. И этого — предостаточно: кто-то же должен сидеть на дым-машине и цветомузыке.
Первые такты, неспешный перебор струн. Пока без напевов, просто импровизация и поиск нужной тональности.
Жёлтый Сэмми вскинул плечи, скрючился над своим пианино, навострил уши, чутко вслушиваясь в игру Дрю.
Чёрный Фрэнки — вяло посасывал край саксофона, то и дело поглядывал на товарища у часов.
Наконец, когти подобрали нужный тембр, верный риф.
Белый Маленький кивает раз, два, три — себе и гитаре в такт.
Струны плавно разбавляются партией духовых — неспешной, идущей как бы фоном, аккомпанементом солирующему инструменту, а перелив клавиш сейчас скорее служит басами, выравнивающими общий пока что нестройный тон.
Дрю поёт, а Джонни — покачивается рядом на бэк-вокале.
Это песня о жизни. О правде горечи. Той самой, с солнышком на дне сливного бачка, со звёздами из горлышка «Белой лошади». Где дорожка к славе — это не ковёр, а пролитый на пол «Будвайзер», и лестница к подиуму выложена бычками.
Это меланхолия, где саксофон заунывно ноет о цикличном кладбище переходящего бытия, а пианино плачет слезами-иголками на подушку нервов, закрывающую внутри себя плюш и вату уходящей молодости.
Это баллада о женщинах. О свободной любви Белого Маленького и его пёстрой компании. Баллада о Нэнси-альтистке, которая курит на кухне, болтает с его будущей почти-женой.
Это пьяная песня угара по упругим бёдрам, тонким запястьям, фигурным ступням. Это блюз. Блюз у приоткрытых оконных ставней, а на улице — густая ночь, чёрный и грязный ливень. Путеводный напев одинокого странника, который уходит в закатное солнце, клонящееся над угловатыми, серыми, пресными здания неблизкого Фазерхудвилля. Его адской дороги в этот Фазерхудвилль.
Hellaway trip to a Fatherhoodville,
tis now my last free hour…
Нэнси опирается локтём о дверной косяк, стоит на пороге между кухней и залом. Держит под локоть невысокую Белую Кошку, которая представилась Лялечкой. В чёрной футболке и тёмной юбке. А та… Та слушает Дрю и шмыгает носом. В лапках держит баночку валерьянки, а глаза — не глаза, а пуговички.
Кончик хвоста Зелёной, меж тем, совершенно спокойно гуляет по её задним лапам, задевает подол юбки — и у Лялчечки дыбом шерсть. Плечи вздрагивают. А над головой пляшут крохотные бабочки, колокольчики, светлячки.
Дрю продолжает всё петь и петь. Его гитара в тон ему плачет.
Клавиши Сэмми напускают тоскливые тучи. Саксофон Фрэнки — густую земную грязь. Только Джонни всё себе курит — и дым от трубки разбавляет игру лёгким флёром.
В какой-то момент Нэнси тихо вздыхает, закатывает глаза. Ни слова не говоря, быстрым шагом пересекает зал, сгребает Белого Маленького под воротник. Волочит его по полу — а тот даже не упирается.
Сгребает его, шатающуюся Лялечку. Обоих под локти — и, со знанием дела, в размытый фон второго этажа.
Последний аккорд клавиш — и Сэмми тоскливым взглядом провожает растворяющуюся в мутной дымке Зелёную кошку, брата по музыке, его новую барышню.
— Та постой, — Джонни кладёт кончик хвоста ему на плечо, становится рядом, всё попыхивает и смалит. — Дай ему отдохнуть. Она-то нас не покинет.
Фрэнки всё так же сидит на диване. Передними, задними лапами обнимает свой сакс. А в его бездонных очках отражается полупустой зал. Сникший свет, затемнённая сцена. Разваленное пианино в углу, рядом — перебитая пополам гитара. И забитый ватой покрывшийся ржавчиной саксофон.
Картина тухнет в переходе на темноту.
Покосившаяся приоткрытая дверь в белый свет.
Джонни с трубкой. За спиной — мощный Фрэнки, обнимающий тощего Сэмми. Нэнси чуть-чуть поодаль, прислонившаяся к косяку двери.
Маленький Белый держит лапку невысокой Лялечки. Они стоят спинами к товарищам. Уходят в заливку из ослепительно-яркого.
Последний кадр — обернувшийся Дрю, крупный план на его глубокие-глубокие, полные карие глаза. А в них, как в двух мутных зеркалах — улыбчивая и хитрая. Всё-таки скалящаяся, вильнувшая хвостом изящная зелёная кошка в аккуратную салатовую полоску: чуть-чуть у плеч, между вскинутых ушек на хохолке.