По розовым билетикам. Часть «Интеграл»

Розовый... Мне никогда не нравился этот цвет. Я ведь блондинка (даже альбинос), и все знают стереотип, что блондинка глупая и одевается, конечно, в розовое. Я не хотела быть глупой. Не удивляйтесь, но до меня где-то ближе к 25 годам только дошло, что тупость не от цвета зависит. Видать, поумнела все-таки.

И в какой-то момент я решила просто сознательно полюбить этот цвет. Стала использовать розовый в своих картинах и одежде. Сейчас, конечно, я уже одеваюсь больше в черное и люблю жёлтый. Я уже пережила "период розового" и отношусь к нему спокойно. Это было тогда... давно, а сейчас мне нужно было решить ребус. Почему же уральская биеннале в своем дизайне взяла нежно-розовый цвет в качестве основного.

Далеко ходить не пришлось. Ведь 6-я уральская биеннале создана по мотивам романа Замятина "Мы". Во многих статьях сокрушаются на биеннале, что связь с романом неочевидна. Я прочитала роман полностью (НЕ краткое содержание), и у меня связь налицо и с работами, и с самими пространствами. Нужно просто захотеть ее увидеть.

Так вот, причем тут розовый? Во вселенной романа всё расписано по минутам: когда просыпаться, когда работать, когда отдыхать, когда засыпать иии... когда заниматься сексом. Розовый талон выдавался как раз на такое свидание с любым "нумером" из "Единого государства" (нумер=житель), ведь все равны) Нет ни рас, ни национальностей, ни этносов. Мне кажется, очень актуальненько, а написано 100 лет назад. Кстати, эта антиутопия вдохновляла и Набокова (Приглашение на казнь), и Оруэлла (1984), и даже Хаксли (О дивный новый мир).

После текста Замятина и записок об архитектуре и архитектонах Малевича самым очевидным вариантом для меня стало написание этой статьи в форме дневника (роман написан как раз именно так, от лица главного героя).

Итак, это мои записки биеннале.

Я: Я нахожусь здесь. Где ЭТО совершенно непонятно. Я пытаюсь найти логотип, опознавательный знак, который вернет меня в ту реальность, которую я ищу. Мне нужен завод. Я иду до того корпуса, где была выставка в прошлый раз. Знаю, что люди добрые и если что мне подскажут. Так и оказалось. Охранник мне показывает на многоэтажную парковку из красного кирпича, которая виднеется на горизонте и говорит идти туда. Я иду. Дойдя до нее, я не понимаю ничего, куда заходить, почему нет огроменного баннера размером с небосвод и огромной стрелки куда заходить, желательно тоже с небес. Обхожу парковку слева. Ничего. Иду направо и, вдруг, вижу очень маленький с красной подсветкой логотип биеннале. Под ним охранник, вернее охранница, проверяет паспорт и указывает рукой в сторону блестящего "куба".

Замятин: "Я опять увидел, будто только вот сейчас первый раз в жизни — увидел все: непреложные прямые улицы, брызжущее лучами стекло мостовых, божественные параллелепипеды прозрачных жилищ, квадратную гармонию серо-голубых шеренг. И так: будто не целые поколения, а я — именно я — победил старого Бога и старую жизнь, именно я создал все это, и я как башня, я боюсь двинуть локтем, чтобы не посыпались осколки стен, куполов, машин..."

Я: Подойдя к заводу, я увидела огромный кусок дерева, который явно служил экспонатом чего-то. Возможно, это предок, который рос здесь до того, как была возведена эта чистая зеркальная сверкающая коробка.

Замятин: "Через 120 дней заканчивается постройка ИНТЕГРАЛА. Близок великий, исторический час, когда первый ИНТЕГРАЛ взовьется в мировое пространство. Тысячу лет тому назад ваши героические предки покорили власти Единого Государства весь земной шар. Вам предстоит еще более славный подвиг: стеклянным, электрическим, огнедышащим ИНТЕГРАЛОМ проинтегрировать бесконечное уравнение вселенной. Вам предстоит благодетельному игу разума подчинить неведомые существа, обитающие на иных планетах, — быть может, еще в диком состоянии свободы. Если они не поймут, что мы несем им математически-безошибочное счастье, — наш долг заставить их быть счастливыми."

Я: Внутри. Меня ослепило белое сияющее пространство. Везде обилие розовых предметов: розовые книги, розовые зонтики, розовые коробочки, розовые маски, медиаторы в розовом, розовые билетики и путеводители, на ногах розовые бахилы.

Повсюду раздавался смешивающийся механический гул, который охватывал все здание, унося свое эхо в бесконечность.

Замятин: "Нынче утром был я на эллинге, где строится ИНТЕГРАЛ, — и вдруг увидел станки: с закрытыми глазами, самозабвенно, кружились шары регуляторов; мотыли, сверкая, сгибались вправо и влево; гордо покачивал плечами балансир; в такт неслышной музыке приседало долото долбежного станка. Я вдруг увидел всю красоту этого грандиозного машинного балета, залитого легким голубым солнцем."

Я: Можно было еще долго слушать у кассы истории и легенды медиаторов о выставке в Соколе, на которую мне было не суждено попасть, как и на другие иногородние площадки и арт-резиденции.
Пришлось вздохнуть, набрать побольше розовых буклетиков и отправиться в путь.

Замятин: "А наверху, на Кубе, возле Машины — неподвижная, как из металла, фигура того, кого мы именуем Благодетелем. Лица отсюда, снизу, не разобрать: видно только, что оно ограничено строгими, величественными, квадратными очертаниями."

Я: Заворачиваю в главную залу "Интеграла". Блеск, стекло, гул. Говорят эта машинная музыка, витающая здесь, настроена специально под это пространство.
Первое, что я вижу - это лицо женщины на огромном экране. Ее бледные седые волосы напоминают мои, но мы не одно и то же. Она смотрит на меня. Может она одна из "нумеров" или "Благодетель" в лице женщины, которая хочет принести мне "математически-безошибочное счастье". Скорее второе. Читаю закодированный текст с пола, кстати, пол вообще не имеет значения:

«Две минуты до полуночи» — проект израильской художницы Яэль Бартаны, в котором предпринята попытка дать ответ на вопрос «Что, если бы миром правили женщины?» По сюжету правительство вымышленной страны, состоящее из одних женщин, должно выступить против надвигающейся ядерной угрозы со стороны иностранного государства. Группа вымышленных персонажей вместе с реальными женщинами-экспертами в сфере обороны, права, политики и психологии размещается в демократической «Комнате мира», зеркально отражающей токсично-мужественную «Комнату войны», отсылающую к сатирической кинокартине Стэнли Кубрика о холодной войне «Доктор Стрейнджлав, или Как я перестал бояться и полюбил бомбу». Женщинам суждено решить, как поступить в сложившейся ситуации.
Фильм «Две минуты до полуночи» является заключительным этапом четырехлетнего гибридно-экспериментального проекта под названием «Что, если бы женщины правили миром», в котором автор анализирует феномен геополитических игр и представляет нам альтернативу мужскому дискурсу власти.

📽 Two Minutes to Midnight Trailer - YouTube

Я: Может дело как раз в "зеркальном отражении". Придумать свои решения и отзеркалить уже сделанные - не одно и то же. Отраженный мир и мир с совершенно другими принятыми решениями, которые привели бы к другим последствиям, - не одно и то же. Мир без границ и мир с прозрачными стенами - не одно и то же.

Замятин: "[...] В центре ее — сейчас сядет белый, мудрый Паук — в белых одеждах Благодетель, мудро связавший нас по рукам и ногам благодетельными тенетами счастья.
Но вот закончилось это величественное Его сошествие с небес, медь гимна замолкла, все сели — и я тотчас же понял: действительно — все тончайшая паутина, она натянута и дрожит, и вот-вот порвется и произойдет что-то невероятное..."

Я: Отойдя назад, чтобы получше рассмотреть лицо с экрана, я отвлеклась на то, что находилось у меня под ногами. Что-то белое, точнее белое на белом, похожее на паутину или на салфетку. "И в белой рамке. Короче говоря, всю — в одном цвете, в одном смысле... И даже — в одном месте, с позволения сказать.". Миру искусства свойственно преувеличивать предметы обихода, иначе как обычный смертный их вообще заметит. Вот лежит у вас, например, топор. Обычный маленький топорик. Но если его увеличить до размера комнаты... вот уже и предмет для размышления, можно подумать сколько крови пролито в мире, сколько оружия производит человек, сколько зарублено миллионов людей топорами, как этот топор поместился в эту комнату и тд.

«Опасная работа» — тема художественного цикла, начатого Шейлой Камерич еще в 2010 году. Он состоит из четырнадцати масштабных вязанных крючком изделий, которые вступают в диалог с окружающим пространством и его логикой. Эти изделия напоминают самодельные ажурные салфеточки. Эти знакомые домашние изделия, сделанные своими руками, трансформируются в объекты, символизирующие женское социальное рабство. Их огромный размер — это попытка освободиться от навязанных ограничений. Помещенные в стерильное пространство заводского цеха, они контрастируют с этим окружением, указывая, с одной стороны, на традиционное гендерное распределение ролей и обязанностей, а с другой — на место художественного ремесла в контексте индустриального производства.

Замятин: "Вся жизнь во всей ее сложности и красоте – навеки зачеканена в золоте слов. [...] Есть идеи глиняные – и есть идеи, навеки изваянные из золота или драгоценного нашего стекла. И чтобы определить материал идеи, нужно только капнуть на него сильнодействующей кислотой. "

Седова Олеся: "Цветовую палитру Единого Государства, представленного как рай на земле, составляют синий (голубой), золотой, пурпурный, белый, розовый - эти цвета выражают в романе безмятежное спокойствие и энтропию мысли в уютном мире «счастливого среднеарифметического» и реализуют семантику «сакральности» тоталитарной власти. Белый, пурпурный и золотой цвета, традиционные в христианской символике, также играют важную роль в создании пародии на ценности тоталитарного «рая» и участвуют в развенчании мифа об идеальном обществе."

В своем творчестве Лагомарсино исследует языковые, исторические и политико-географические конструкты, которые определяют наше знание. Он вглядывается в историю и ее ошибки, наблюдает за современными политическими и социальными структурами с разных точек зрения и исследует их многозначность. Сайт-специфическая инсталляция «Жестокие углы» внедряется в пространство Уральского оптико-механического завода: золотая фольга покрывает углы колонн у потолка, следуя оригинальной структуре здания из металла и бетона. Подсвечивая структуру промышленного здания, она метафорически подчеркивает динамику власти, которая пронизывает институциональный контекст. В то же время работа отсылает к преемственности между разными историческими эпохами и их сконструированными символическими репрезентациями. От колониальных времен к модерности, от извилистых барочных форм к геометрии авангарда, от иконописи к индустриальности.

Я: Все-таки оторвавшись от многозначительного взгляда женщины, иду немного левее и вижу что-то светло-зеленое, розовое, похожее на декорации "Человеческого голоса". Одни туфли, один ухват, одна лопата, один стул, одна кружка, одна тарелка, один отбивной молоток. Цепи, как лейтмотив, тянущиеся к одному креслу. Мало похоже на Передовые достижения. Больше на комнату Одной женщины.

Как и другие места на земле с безмолвной историей, Екатеринбург-Свердловск — это город, созданный промышленным производством жизни и смерти, что является частью неписаного гуманитарного знания. Пример этой дихотомии — Уральский оптико-механический завод в Екатеринбурге, производящий компоненты для военных целей, такие как системы наведения бомб и лазерные системы для самолетов МиГ-29, но в то же время и продукты гражданского назначения, например инкубаторы для младенцев и столь необходимые сегодня респираторы. Промышленное производство структурирует весь комплекс жизни и смерти, определяя человеческое существование. Как это проявляется в материальной культуре? В советское время в крупных городах в специально построенных комплексах часто проводились так называемые «Выставки достижений». На них демонстрировались изделия и изобретения, обозначаемые как «передовые достижения». На заводе Хенрике Науманн представляет экспозицию собственной коллекции передовых достижений. Здесь представлены примеры объектов гражданского производства, которые могли бы выпускаться на заводе, но остаются предметом воображения. Очки и стеклянные столы напоминают о повседневных контактах с оптическими приборами. Металлические предметы выглядят изготовленными промышленным способом, но на самом деле созданы вручную жителями Екатеринбурга, с которыми художница связалась через платформу avito.ru. Экспозиция не показывает, что на самом деле производится на заводе, а рассказывает о том, чем живет такой промышленный город, как Екатеринбург.

Замятин: "Желтая бронза — канделябры, статуя Будды; исковерканные эпилепсией, не укладывающиеся ни в какие уравнения — линии мебели."

Я: Через 5 минут я лучше всмотрелась в инсталляцию. Хенрике явно обучалась сценографии. Интересно, что другая ее работа "Монотонность, да, да, да" выражена в точно таких же цветах, а похожее кресло использовалось в работе "Без названия", посвященной правому терроризму. Есть ли связь? Она называет мебель средой своего искусства. И пока я пыталась избавиться от навязчивой мысли, что мой город обесценили, до меня скоропостижно дошло. Екатеринбург давно не промышленный город, поэтому грубые предметы, напоминающие об этом стоят по углам или висят как инсталляции, а на передний план выходит киноэлитарность. К чему, впрочем, город и стремится.

Я: На высоте в противоположном углу от меня виднелись 4 зеркала. Круг - круг, квадрат - квадрат. Помимо задачи квадратуры круга, есть понятие квадратура планет - особая конфигурация планеты относительно Солнца и Земли, где угол планета-Земля-Солнце равен 90 градусам. Особенно ощущались ассоциации с космосом от состояния невесомости этих конструкций. Они нависали словно темные материи в пространстве завода. Занятно, конечно, что все, что не ходит по кругу во вселенной и не имеет сферической формы, обречено на разрушение.

Замятин: "В такие дни весь мир отлит из того же самого незыблемого, вечного стекла [...], как и все наши постройки. В такие дни видишь самую синюю глубь вещей, какие-то неведомые дотоле, изумительные их уравнения – видишь в чем-нибудь таком самом привычном, ежедневном."

Уникальные работы из стекла, которые Стоянов выполнил благодаря обучению на стекольщика в Берлине, отражают архитектуру, окружающую среду и пространство, где они установлены, а тени, свет и взгляды меняют это отражение на протяжении дня. Присутствие аудитории и ее взглядов —часть замысла художника, призванная эстетически и динамически соединить ее с пространством.

Я: Смотреть в безмолвную черноту космоса и в кристально чистые ячейки Абсалона для меня было одним и тем же. Значения только разные. В космосе ты песчинка — в ячейках Абсалона ты можешь быть только Абсалоном. Но ощущение и там, и там одно - "черная дыра". Несмотря на белоснежность обстановки.

Замятин: "А так среди своих прозрачных, как бы сотканных из сверкающего воздуха, стен — мы живем всегда на виду, вечно омываемые светом. Нам нечего скрывать друг от друга. К тому же это облегчает тяжкий и высокий труд Хранителей. Иначе мало ли бы что могло быть. Возможно, что именно странные, непрозрачные обиталища древних породили эту их жалкую клеточную психологию. «Мой (sic!) дом — моя крепость» — ведь нужно же было додуматься!"

Трехмерная инсталляция «Proposition d’habitation», созданная израильским художником в период с 1990 по 1992 год, являет собой один из множественных вариантов художественного переосмысления философской категории пространства как одной из фундаментальных форм бытия материи и априорной формы чувственного восприятия. Художник соединяет различные архитектурные формы, создавая путем этого смешения сложное пространство, внешне напоминающее футуристические и супрематические архитектурные экспериментальные модели начала ХХ века. Но Абсалон стремится вписать свое новое архитектурное пространство в контекст непосредственно человеческого опыта и чувственности. Художественная конструкция предлагаемой жилой единицы сопоставляется с архитектурой человеческого тела и его минимальными физиологическими потребностями, в результате чего они оказываются соразмерны друг другу, а из архитектуры извлекается ее антропоморфное основание.

Замятин: "Закрывши глаза, я мечтал формулами: я ещё раз мысленно высчитывал, какая нужна начальная скорость, чтобы оторвать «Интеграл» от земли. Каждый атом секунды — масса «Интеграла» меняется (расходуется взрывное топливо). Уравнение получалось очень сложное, с трансцендентными величинами."

Я: На контрасте с пространством, выстроенным специально для человека, передо мной открылся прототип или даже идея объекта, где человек находится в области машин. Саймон Денни меня очень веселит своей выставкой "Безопасность через неясность" 2020-го года и является одним из художников, которых я знаю, кто по серьёзке (а может и нет) работает с темой корпоративной эстетики и технологиями конкретных компаний.

Постоянные темы работ Саймона Денни—капитализм и влияние технологий на трудовые отношения в цифровой экономике. В 2017 году компания Amazon.com, занимающаяся облачными вычислениями и электронной коммерцией, получила патент на «систему и метод транспортировки персонала в активном рабочем пространстве». Это устройство, по сути являющееся клеткой, в которую помещается рабочий в высокоавтоматизированной среде, в 2019 году стало предметом внимания исследователей в области этики искусственного интеллекта и отправной точкой для работы Саймона Денни. Используя инструмент быстрого прототипирования, который был разработан для создания небольших 3D-отпечатков путем укладки, резки и склеивания листов бумаги в несколько слоев, Денни создал модели устройства, на которое распространяется патент. Этот инструмент быстрого прототипирования был разработан в последнее десятилетие и оказался коммерчески нежизнеспособным из-за чрезвычайно трудоемкого и время затратного процесса. С его помощью Денни создал стопки бумажных патентных документов, которые описывают систему «рабочая клетка», и вручную вырезал трехмерную модель устройства внутри этих стопок.

Я: Очерченные рамками воздуха, передо мной находятся 3 "холста" в человеческий рост. Стоянова можно угадать по триединству композиции его работ, к которым он относится как к реликвиям, или даже как к иконам.

Обычно на выставке к какой-либо картине хочется подойти и поближе ее рассмотреть. Но после пандемии хочется ли подойти и посмотреть на холсты из грязных носков?.. Думаю, да. У меня так и не возникла за 2 года паранойя на счет чистоты.

Антон Стоянов экспериментирует с различными материалами, инструментами и техниками. Наблюдая за духом Берлина, где он живет в последние годы, болгарский художник создал серию широкоформатных абстрактных работ без использования краски. На первый взгляд работа напоминает минималистские полутональные композиции, пока трехмерность носителя, состоящего из рядов хлопковых носков разной степени изношенности, не проявляет эффект абсурдности, ведущий к когнитивному диссонансу. Биоморфная живопись Стоянова родственна отталкивающим произведениям, находящимся за пределами символического порядка и стратегически навязана взору зрителя, чтобы подчеркнуть границы между природой и обществом. В контексте пандемии и новых правил гигиены зрителю предлагается пересмотреть понятия чистоты и грязи.

Я: Почему интересно во всем романе Замятина нет, почти, ни одного упоминания грязи, нет развернутого понятия?

Господин N: "Грязь это свидетельство отсутствия стерильности, грязь - это живой организм".

Одно время Кавачи работал посудомойщиком. Утомительный монотонный процесс мытья посуды лег в основу этого произведения. Оно отражает внутренний конфликт художника, который был призван заниматься искусством, но вынужден был отмывать посуду.

Anna Ehrenstain:
A LOTUS IS A LOTUS
is looking at the embodied manifestation of cultural difference.
The distribution, circulation and commodification of the other.

Я: Впереди висят гобелены. Красные на белом / красные на черном. Албанская художница (автор гобеленов) часто в своем творчестве говорит о различии культур. Чего очень не хватает в романе, и что выступает на контрасте с ним. То, что не входит в рамки мира романа выражено никак иначе, как в цветовой палитре. Восток. Его цвета - оранжевый, красный, синий, золотой обозначаются в романе доисторическими, дикими. Но savage как раз имеет одно из таких значений перевода.

В человеческих обществах объекты насыщаются смыслами посредством их назначения и циркуляции, различных транзакций с ними и мотиваций, стоящих за этим. Идея работы возникла в результате исследования репрезентации и демонстрации индийского текстиля в западном музейном и выставочном контексте. Феномен украшения выставляемых тканей «экзотическими» растениями следует той же логике, которая сделала текстильное мастерство одной из основных причин западной колонизации индийского субконтинента. В свою очередь, текстильная промышленность стала основой индийского освободительного движения. Многие современные туристические рынки, такие как Шелковая улица в Пекине, станция метро STM в Шанхае, Институт папируса в Луксоре или базар Хан-эль-Халили в Каире, предлагают свои продукты, позиционируя себя как островки экзотики. Неоколониальные аспекты проецирования глобальной интеллектуальной собственности на локальные рынки делают публичную презентацию и торговлю контрафактными товарами «мрачным, таинственным, экзотическим» приключением — возможностью поддерживать чувство превосходства за счет покупки культурной отсталости, псевдотрадиционной формы, выполненной из пластика.

Замятин: "Много невероятного мне приходилось читать и слышать о тех временах, когда люди жили еще в свободном, т. е. неорганизованном, диком состоянии. Но самым невероятным мне всегда казалось именно это: как тогдашняя — пусть даже зачаточная — государственная власть могла допустить, что люди жили без всякого подобия нашей Скрижали, без обязательных прогулок, без точного урегулирования сроков еды, вставали и ложились спать, когда им взбредет в голову; некоторые историки говорят даже, будто в те времена на улицах всю ночь горели огни, всю ночь по улицам ходили и ездили."

Я: За гобеленами я увидела решетку. Огромный кусок площади был огорожен. А за оградкой горел маленький домик. Можно ли туда войти? Разумеется, можно, но вход оказался не в самом очевидном месте. И что достаточно необычно (чтобы обратить на себя внимание), он почти упирается в стену. И где бы эта инсталляция ни выставлялась, вход всегда направлен на глухую стену (я проверила). Думаю, этот небольшой жест Хале Тенгер вполне способен просеять зрителей как минимум по степени внимательности и тот, кто заметил вход, сможет насладиться той свободой внутри "маленького домика" в полной мере.

Замятин: "Ведь ясно: вся человеческая история, сколько мы ее знаем, это история перехода от кочевых форм к все более оседлым. Разве не следует отсюда, что наиболее оседлая форма жизни (наша) — есть вместе с тем и наиболее совершенная (наша). Если люди метались по земле из конца в конец, так это только во времена доисторические, когда были нации, войны, торговли, открытия разных америк. Но зачем, кому это теперь нужно?"

Посетителям предлагается пройти в «изолированную зону» и в домик охраны. Внутри будки — небольшое место для сидения и много печатных картинок с изображением водопадов и идиллических бухт. Также в домике находится небольшой транзисторный радиоприемник, из которого звучит музыка 1990-х годов. Радио здесь играет важную роль, потому что инсталляция была создана «спустя всего год с тех пор, как радиовещание было освобождено от государственной монополии, так что радиовещание в будке напоминает о прошедших временах». Учитывая нынешнюю ситуацию в Турции и других странах, связанную со свободой слова и прессы и с отслеживанием правительством информации, работа Хале сейчас так же актуальна, как и в 1995 году. Важность воссоздания работы середины 1990-х, воссоздания реакции на те времена того же самого художника, размышлений о недавнем прошлом дает представление о быстрорастущей практике нарушения прав человека во всем мире.

> Продолжение статьи "Интеграл" <