Демократия и большевизм: речи Адольфа Хитлера, Альфреда Розенберга и Германа Геринга на Нюрнбергском съезде НСНРП 5-12 сентября 1938 г.
Белый шумНаша партия может себе позволить ввести самые непопулярные меры, если они соответствуют интересам народной солидарности, ибо по сравнению с ними интересы отдельных лиц кажутся маловажными. Поэтому и является возможным, что это движение, ответственное лишь перед народом, одинаково является полезным как для рабочего, так и для крестьянина. Оно оказывает покровительство науке и искусствам и осуществляет самые грандиозные социальные мероприятия. Оно обеспечивает высшим духовным интересам возможность практического осуществления. Но оно, с другой стороны, борется и с вредными влияниями. Перед ним, как его единственная цель, будет всегда народ во всей его совокупности. Народ, как таковой, который оно всегда хочет видеть пред собою в качестве единого целого, здоровым, сильным и процветающим. И кто же возьмётся отрицать, что последние шесть лет были разительным доказательством жизненности новой организации государства, народа и его водительства?
Мы все могли со спокойной совестью почти каждый год обращаться к нашему народу с вопросом и ждать его приговора. Подавляющее большинство, какое только может быть при народоправстве, мы получили и 10 апреля. Народ признал и подтвердил, что он видит в новом государственном устройстве и политическом руководстве систему, которая преисполнена желания и готовности быть полезной народу и привести его снова не только к свободе и величию, но и к хозяйственному преуспеванию.
И, несмотря на всё это, в отношении к нам внешнего мира мы переживаем то же самое, что мы в течение десятилетней борьбы переживали внутри. С того самого дня, как мы овладели властью, пред нами стояли сомкнутые ряды наших врагов. И подобно тому, как внутри Германии денежная и капиталистическая демократия наших парламентских партий шла против нас рука об руку с марксистами, мы и в настоящее время наблюдаем тот же заговор демократии и большевизма для борьбы с национал-социалистическим государством.
Во время борьбы национал-социалистического движения характерно было то, что наши враги, будь то буржуазные националисты, капиталистические демократы или же марксистские интернационалисты, при всех решительно обстоятельствах образовывали против нас сомкнутый фронт. Тогда ещё многим национал-социалистам стало понятно, как отвратительна мораль политической борьбы. Иной боролся с нами, руководствуясь национальными побуждениями, но не останавливался перед тем, чтобы для достижения своей цели вступать в союз с марксистами. Мы убедились тогда же, какую лицемерную роль играли партии, которые преследовали нас по социалистическим побуждениям, но не стеснялись для успеха этой борьбы объединяться против нас с матёрыми капиталистами, и как коммунисты, приписывавшие нам реакционные побуждения, не стеснялись блокироваться с представителями подлинной реакции для борьбы с национал-социалистической фракцией райхстага.
Подобное зрелище могло производить лишь отталкивающее впечатление. Но то же чувство испытываем мы и теперь, когда видим, как так называемые мировые демократии, начертавшие на своих знамёнах лозунг „Свобода, Равенство, Братство“ и „самоопределение народов“, заключают союзы с московским большевизмом. Быть может, возникнет вопрос, почему мы так часто заводим разговоры о демократии и относимся к ней отрицательно? Это мы делаем потому, что, во-первых, демократия на нас постоянно нападает и, во-вторых, потому, что её поведение вызывает в нас чувство крайнего возмущения.
Ложь начинается уже тогда, когда демократии выставляют себя как систему народоправства, а авторитарные государства – как диктатуру.
Я полагаю, что могу заявить совершенно открыто: в настоящее время на свете существуют лишь два великих государства, обладающих правительством, за которым стоит 99% всего народа.
То, что в других странах называется демократией, в большинстве случаев ничто иное, как система введения при помощи печати и финансовых манипуляций в заблуждение общественного мнения и ловкое использование её результатов. Однако, насколько призрачно внутреннее содержание этих демократий, нагляднее всего вытекает из той позиции, которую демократии занимают по отношению к внешним политическим явлениям. Так, например, демократии с особым удовольствием восхваляют, когда это им выгодно, большевистскую государственную систему, хотя последняя себя официально называет диктатурой пролетариата. Но это не мешает тем же демократиям называть государства, в которых их правительства поддерживаются 99% народа, диктатурами. Неужели это действительно не циничное издевательство над историей, что в среде представителей патентованных демократов в Женевском учреждении занимает почётное место кровавый представитель самой ужасной тирании, которую когда-либо видел мир? Так убедились мы в Германии, что жидовский капитализм и теоретический коммунистический антикапитализм действуют рука об руку и что, подобно тому, как в Германии „Роте Фане“ и „Форвертс“ всегда выступали совместно, так же поступают демократические и марксистские органы печати во всём мире.
Московский большевизм – самый уважаемый сотрудник капиталистических демократий.
Следует ли удивляться, что если государственные режимы подобным образом сами себя отрицают, они во всех других областях своей деятельности должны прибегать к помощи фраз?
Так, например, конгресс какой-нибудь демократической партии, на котором вожди, боясь быть освистанными, не без страха появляются перед своими избирателями, и который обычно кончается всеобщей дракой, выставляется всегда в высшей степени внушительной демонстрацией силы демократического миросозерцания. Наоборот, национал-социалистический или же фашистский конгресс, в котором в необыкновенном единодушии принимают участие миллионы, выставляется лишь как доказательство грубости диктатур и как отрицание свободы. Демократии борются за права маленьких народностей, но сами у себя их со спокойной совестью уничтожают. Они же с особым удовольствием выступают за равноправие народов, но это не мешает им отказывать семидесятипятимиллионному народу в самых элементарных правах. Германия должна была бороться за самые естественные и простые права в течение пятнадцати лет.
Эти права не признавались за германским народом тогда, когда во главе его стояли не национал-социалисты, но демократы и марксисты. Когда же национал-социалистическое государство, которому это непрекращающееся угнетение и третирование сделалось нестерпимым, восстановило права германского народа собственными средствами, демократы нас обвиняют в том, что мы поторопились, и всего этого можно было добиться путём соглашения.
В течение пятнадцати лет они наиболее грубым образом нарушали самые естественные народные интересы и оскорбляли наше человеческое достоинство. Навязывали нам договоры и заставляли их нас принимать под наведенным на нас дулом револьвера, чтобы вслед за тем лицемерно обвинять нас в одностороннем нарушении принятых на себя обязательств. Совершенно не интересуясь мнением туземцев, они завоевывали путём пролития крови целые континенты.
Но, когда Германия требует обратно свои колонии, демократии начинают беспокоиться о судьбе туземцев, не желая подвергать их столь тяжкой участи? В то же самое время они не стесняются восстанавливать порядок в собственных колониях путём бомб, сбрасываемых с аэропланов. Туземцы должны безропотно переносить иноземное господство. Это ведь „бомбы цивилизации“ в отличие от других, „деспотических“, которые сбрасывались в Абиссинии во время войны италийцами.
В демократических странах жалуются на чрезмерную жестокость, с которой Германия, а теперь и Италия, пробуют освободиться от жидовских элементов. Все эти демократические страны не могут пожаловаться на перенаселение. В Италии же и в Германии на квадратный километр приходится 140 человек. И, несмотря на это, Германия в течение десятилетий, не моргнув глазом, постоянно допускала на свою территорию всё новых и новых жидов.
В настоящее же время, когда долее терпеть было уже не под силу, и германский народ уже более не хочет выносить этих паразитов, со всех сторон начинаются жалобы. Но можно было бы думать, что демократии не ограничатся только словами протеста и предоставят у себя место бедным жидам! – Ничего подобного! – В этих демократических странах для немецких жидов места нет. Они, значит, надеются, что Германия, с населением в 140 человек на квадратный километр, будет и впредь давать у себя место жидам, в то время, как в демократических странах с их менее густым населением жиды были бы в тягость! Помощи никакой, но нравоучений – сколько угодно.
Так убеждаемся мы, что национал-социалистическое государство имеет тех же внешних врагов, которых до прихода партии к власти оно в течение пятнадцати лет имело внутри Германии.
Однако, я должен заявить во всеуслышание: гораздо легче подвергаться оскорблениям того, кто нас не может грабить, чем подвергаться грабежу со стороны того, кто нас за это хвалит. Нас сегодня ругают. Но мы, слава Богу, теперь в силах положить предел каждой попытке эксплуатации и угнетения Германии! То государство, которое было до нашего прихода к власти, угнеталось в течение пятнадцати лет. И оно за это получило в награду репутацию вполне послушного демократического государства!
Для нас подобная позиция делается невыносимой в тот момент, когда значительное количество наших собратьев по крови должно выносить безропотно треск демократических фраз. Я буду говорить о Чехословакии.
Это государство – демократия, т.е. оно было создано на основании демократических принципов после того, как значительное большинство народонаселения этого государства просто-напросто принудили принять сфабрикованную в Версале конструкцию и в неё войти. На правах подлинной демократии господствующее меньшинство этой страны начало после этого угнетать большинство населения, всячески преследовать его и лишать его возможности достойного человеческого существования. А в это время остальному миру мало-помалу навязывали убеждение, что это государство должно выполнить совершенно особую политическую и военную миссию.
Эту миссию бывший французский министр воздухоплавания нам недавно разъяснил. Чехия, по его мнению, существует для того, чтобы забрасывать в случае войны немецкие города и промышленные центры бомбами. По-видимому, речь в данном случае шла о нам уже известных „культурных бомбах“!
Эта задача, однако, стоит в непримиримом противоречии с мировоззрением, жизненными интересами и стремлениями большинства жителей этой страны. Поэтому это большинство должно безмолвствовать. Каждый протест против поползновений этого государства есть покушение на его интересы и противоречит его конституции. Но, так как эта конституция была составлена демократами, она преследовала цель не столько защитить интересы угнетаемых, сколько обеспечить осуществление политической программы угнетателей. Эта политическая целесообразность требовала также найти такую конструкцию, которая обеспечивала бы чешскому народу суверенное преобладание над другими народами. Тот, кто протестовал против подобного порядка вещей, тот объявлялся врагом государства и ставился, согласно демократическим принципам, вне закона. Так называемый „государственный“ народ чехов наделялся прерогативой строго следить за тем, чтобы никто из остальных народов не посмел и не пробовал бы бороться с подобной „целесообразностью“.
Если же, однако, кто-либо из большинства угнетённых народов позволил бы себе протестовать, того можно подвергнуть физическому воздействию, а при желании или необходимости даже отправить на тот свет.[85]
Если бы дело шло о чём-либо, нас не касающемся, мы могли бы рассматривать этот случай, подобно многим другим, лишь как интересную иллюстрацию демократических представлений о правах народов на самоопределение, и принять всё это к сведению. Но дело в том, что среди большинства народов Чехословакии, угнетаемых этим государством, находится также 31/2 миллиона немцев, другими словами приблизительно столько же людей нашей расы, сколько насчитывается, например, в Дании. Эти немцы также творения Бога. Всемогущий создал их не для того, чтобы они были выданы с головой чуждой, ненавистной им власти. И Он также не создал семь миллионов чехов для того, чтобы они выслеживали бы, опекали бы, а тем более физически преследовали и мучили три с половиной миллиона немцев.
Как известно, условия жизни в этом государстве совершенно невыносимы. В политическом отношении здесь семь с половиной миллионов людей,[86] во имя прав на самоопределение некоего г. Вильсона, лишены всякого права на самоопределение. Экономически эти люди планомерно разоряются и обрекаются на медленное вымирание. Эти страдания судетских немцев совершенно беспримерны. Их хотят просто стереть с лица земли.
Если три с половиной миллиона людей не смеют петь песни о восьмидесяти миллионах своих собратий только потому, что это не нравится чехам; или если их избивают до крови за то, что они носят чулки, цвет которых чехам не подходит; или если их терроризируют и мучают за то, что они обмениваются приветствием, которое неприятно чехам, хотя они так приветствуют только друг друга; если их по поводу каждого проявления национальных чувств травят, точно животных, тогда возможно, что все это нашим достопочтенным представителям демократии безразлично или даже приятно именно потому, что в данном случае речь идёт о трёх с половиной миллионах немцев.
Я могу только сказать представителям этих демократий, что для нас это не безразлично и что, если эти преследуемые люди не смогут постоять за себя, мы им поможем. Бесправию этих людей должен быть поставлен предел.
Я об этом уже исчерпывающим образом заявил в своей речи от 22 февраля. Со стороны версальских дипломатов было в высшей степени близоруко вызвать к жизни совершенно нежизненное государственное образование под видом Чехословакии. В своей речи, произнесённой 22 февраля в райхстаге, я заявил, что Германия более не будет терпеть угнетения и преследования трёх с половиной миллионов немцев, и я прошу иностранных государственных деятелей поверить, что это были не пустые слова.
Национал-социалистическое государство принесло для сохранения мира слишком тяжёлые жертвы, затрагивающие его национальные интересы. Оно не только не культивировало стремлений к так называемому реваншу, но, наоборот, устранило мысль о нём из своей официальной и частной жизни. В XVII столетии Франция аннексировала у старой Германской империи в мирное время Эльзас и Лотарингию. В 1870/71 гг. Германия после тяжёлой войны, которая ей была навязана, потребовала эти две области себе обратно и их получила. После мировой войны мы их потеряли снова. Для нас, немцев, Страсбургский собор представляет большую ценность. Если мы предали пережитое нами прошлое забвению, то мы сделали это, чтобы оказать услугу делу европейского мира. Нас бы никто не мог к этому принудить, если бы мы этого не захотели.
Но мы это, тем не менее, сделали, чтобы раз навсегда положить конец непрекращающейся распре между Францией и Германией. Равным образом и на других границах Германия заняла ту же позицию. В этом вопросе национал-социализм преисполнен сознания самой серьёзной ответственности. Мы согласились на все эти тяжкие жертвы, чтобы обеспечить Европе в будущем мир и, прежде всего, не быть помехой примирению между народами. Здесь мы были более, чем лояльны.
Таким образом, Германия окружена со всех сторон границами, которые обеспечивают европейский мир вполне, и она готова эти границы уважать, чтобы дать Европе чувство уверенности и мира. Однако, эти самопожертвования и самоограничения, по-видимому, были сочтены в некоторых странах как признак слабости Германии. Поэтому сегодня я бы хотел эти заблуждения рассеять.
Я полагаю, что это принесёт делу европейского мира мало пользы, если возникает сомнение, что Германия намерена проявить не заинтересованность ко всем вопросам европейской политики, и в особенности, что Германия будет безразлична к судьбе и страданиям трёх с половиной миллионов немцев.[87] Мы очень хорошо понимаем, когда Англия или Франция защищает интересы своих соплеменников во всех уголках земного шара.
Но я хочу здесь заверить государственных людей Парижа и Лондона, что существуют также германские интересы, которые мы решили защищать при каких бы то ни было обстоятельствах. Я хочу лишь напомнить вам об одной из моих речей в райхстаге, произнесённой в 1933 году, в которой я прежде всего установил, что есть национальные вопросы, в которых наш путь намечен совершенно определённо, и что если дело дойдёт до их разрешения, то я лучше приму на себя все муки ада, чем откажусь от выполнения своего долга.
Ни одно европейское государство не сделало для мира более чем Германия! Ни одно не пошло на такие жертвы!
Однако надо понимать, что и эти жертвы имеют свои границы, и что национал-социалистическое государство не надо смешиватьс Германией времен Бетмана-Гольвега или же Герглинга.
Если я об этом говорю, то это происходит потому, что в течение последних лет произошло событие, заставляющее нас внести в нашу позицию некоторые коррективы. Как вам известно, в этом году в Чехословакии, после многократных отсрочек всякого рода выборов, должны были состояться общинные выборы. Даже в Праге признавали несостоятельность подобного поведения. Но здесь опасались, что на выборах немцы объединятся с другими национальностями и будут, таким образом, иметь перевес.
В силу этого в Праге прибегли к другим мероприятиям, дабы посредством давления на выборы повлиять на их результаты. При этом чешское правительство не могло придумать ничего лучшего, как прибегнуть к самому грубому запугиванию. Ему казалось, что самым подходящим средством для этого явится демонстрация чешских вооружённых сил. В особенности надо было показать грубую чешскую силу судетским немцам, чтобы они не осмелились защищать свои национальные интересы и, соответственно этому, голосовать. Однако, для того, чтобы подыскать оправдание подобным демонстрациям, чешское правительство в лице господина Бенеша выдумало ложь о том, что Германия мобилизовала свои вооружённые силы и готова вступить в пределы Чехословакии.
По этому поводу я должен заявить следующее: в распространении подобных лживых утверждений нет ничего нового. Не далее, как в прошлом году, печать другого европейского государства пустила ложный слух о том, что.20 000 германских солдатов высадились в Марокко. Жидовский изобретатель этой лжи думал, что её распространением он вызовет общеевропейскую войну. Тогда было достаточно послать французскому послу в Берлине коротенькое разъяснение, чтобы разоблачить эту гнусную ложь. Равным образом и теперь послу одной великой державы было заявлено, что в этом чешском утверждении нет ни одного слова правды. Это разъяснение было немедленно передано и в Прагу.
Но этот обман был нужен пражскому правительству, как предлог для дальнейшего угнетения и фальсификации выборов.
Я могу только заявить, что:
во-первых, к этому времени ни один германский солдат, кроме тех, которые уже находились на военной службе, не был призван под знамёна и
во-вторых, что ни один германский полк или же какой-либо иной военный союз[88] не был придвинут к границе, и что за это время ни один солдат не находился вне расположения своего обычного гарнизона, и что, наоборот, был отдан приказ избегать самого малейшего военного давления на Чехословакию.
Несмотря на это, началась гнусная кампания лжи, посредством которой вся Европа была организована для осуществления преступных целей правительства, намеревавшегося произвести выборы под давлением военной силы, чтобы запугать избирателей и фальсифицировать выборы. Но для этой цели правительство Праги искало какое-либо моральное оправдание и в своей неразборчивости в средствах дошло до того, что заподозрило в военных намерениях великую державу, вызвало тревогу во всей Европе и теперь готово ввергнуть её в кровавую войну.
Так как Германия не имела ни малейших намерений саботировать эти выборы, а наоборот, была убеждена в том, что общинные выборы в Чехословакии лишь подтвердят все права судетских немцев, то со стороны имперского правительства ничего не последовало. Это, однако, было использовано для того, чтобы утверждать, что Германия будто бы отступила перед единым фронтом Чехии, Франции и Англии. Вы должны понять, что великая держава не может терпеть подобной вторичной передержки.[89] Вот почему я сделал из всего этого надлежащие выводы.
Я национал-социалист и, как таковой, привык отвечать на удары ударами. Я знаю также совершенно определённо, что перед лицом уступчивости аппетит такого непримиримого врага, как Чехословакия, ещё больше разгорается. Для этого достаточно примеров в нашем прошлом. Перед мировой войной, в своей любви к миру Германия пошла на большое самопожертвование, и всё-таки не могла предотвратить войны.
Имея всё это в виду, я принял 28 мая решительные меры. Во-первых, уже объявленные мероприятия по усилению армии и воздушного флота были по моему приказанию значительно расширены и в настоящее время выполнены. Во-вторых, я приказал немедленно приступить к укреплению нашей западной границы.
Я могу вас заверить, что с 28 мая на нашей западной границе строятся самые гигантские укрепления, которые когда-либо были известны миру. С этой целью я возложил на германского генерального инспектора по постройке автострад д-ра Тодта новое поручение. Благодаря его организаторскому гению, ему удалось выполнить в рамках, предусмотренных инспекцией по постройке крепостных сооружений, совершенно до сих пор неслыханную работу. Я назову вам только несколько цифр:
В организации д-ра Тодта числится 278 000 рабочих. К этому числу надо ещё прибавить 84 000 рабочих, 100 000 человек Трудовой повинности и многочисленные саперные и пехотные части.
Не считая материала, который доставляется другими транспортными средствами, имперская железнодорожная сеть подвозит к месту постройки ежедневно 8 000 вагонов.
Ежедневное потребление песка превышает 100 000 тонн. Германская линия укреплений на западной границе будет окончательно готова ещё до наступления зимы. Но её неприступность уже вполне обеспечена и в данный момент. Когда она будет закончена, она будет заключать в себе всего 17 000 бронированных и бетонированных опорных пунктов. И позади этой сплошной стены из стали и бетона, состоящей частью из трёх линий, частью же из четырёх, и уходящей в тыл на 50 километров, боеспособность германского народа ныне обеспечена.
Я проделал всё это, ещё до сих пор неслыханное напряжение, чтобы послужить делу мира. Но я ни в коем случае отныне не намерен спокойно созерцать дальнейшее угнетение наших собратьев по крови в Чехословакии.
Господин Бенеш занимается тактическими манёврами, произносит речи, собирается открыть переговоры по образцу женевских и давать время от времени небольшие подачки для нашего успокоения. Так дальше продолжаться не может. Здесь речь идёт не о формах красноречия, а о праве и, при том, о нарушенном праве.
Немцы требуют права самоопределения, т.е. того, чём обладают все остальные народы, а не обещания.
Господину Бенешу не приходится делать подарков судетским немцам. Они вправе распоряжаться своей судьбой сами совершенно так же, как всякий другой народ.
Если же демократии придерживаются того мнения, что они в этом случае, если понадобится, должны всеми средствами защищать угнетение немцев, то это будет иметь тяжкие последствия.
Я полагаю, что принесу более пользы делу мира, если не оставлю по этому поводу ни в ком сомнений.
Я не требую, чтобы Германия угнетала три с половиной миллиона французов или, чтобы нам было предоставлено [право] угнетать такое же количество англичан. Но я требую, чтобы угнетение трёх с половиной миллионов немцев в Чехословакии прекратилось, и, вместо этого, им была бы предоставлена возможность самоопределения.
Нам было бы очень горестно, если бы из-за этого наши отношения с другими европейскими народами были бы омрачены или же им был бы нанесён какой-либо ущерб. Но в таком случае вина лежала бы не на нас. Дело чехословацкого правительства – вступить в переговоры с соответствующими представителями судетских немцев, чтобы прийдти с ними к соглашению.
Моё дело и наше общее дело заключается в том, чтобы следить, дабы право не было попрано. Ведь речь идёт о наших собратьях по крови.
Я вовсе не намерен допустить, чтобы здесь, в сердце Германии, благодаря прозорливости других государственных людей, возникла бы вторая Палестина.
Бедные арабы безоружны, и за них некому заступиться. Но ни того, ни другого про немцев Судетской области сказать нельзя. Это надо усвоить себе твёрдо!
Я полагаю, что всё это должен высказать на нашем партийном конгрессе, на котором в первый раз присутствуют представители партии из немецкой Австрии. Они знают лучше всего, как тяжело быть оторванными от родины. Они лучше всего поймут смысл моих сегодняшних заявлений.
Если мы вспомним о тех неслыханных провокациях, которые маленькое государство могло себе позволить в отношении Германии, то это можно объяснить лишь нежеланием признать в Германской империи государство, представляющее собою нечто большее, чем политического выскочку.
Когда я этой весною был в Риме, я понял, насколько история сгущает время и события. Тысячелетия обнимают лишь незначительное количество успехов народов. Усталость народов сменяется быстрым подъёмом. Современная Италия и современная Германия – лучшие тому доказательства. Это возродившиеся народы, которые в этом смысле, быть может, следует признать совершенно новыми. Но их молодость покоится не на девственной почве, а на старой, политой кровью поколений земле. Римская империя возродилась к новой жизни. Но и Германия, будучи по возрасту значительно моложе Рима, как государственное образование, также не представляет собою чего-то нового.
Я приказал перевести в Нюрнберг регалии старой Германской империи, чтобы напомнить не только германскому народу, но и всему миру, что полторы тысячи лет тому назад, значит ещё задолго до открытия Нового Света, громадная Германская империя уже существовала.
Династии появлялись и исчезали, изменялись внешние формы. Народ омолаживался, но в своём внутреннем существе оставался прежним. Германская империя пребывала в продолжительной дремоте.
Но вот теперь германский народ пробудился и сам сделался носителем своей тысячелетней короны. Мы, ставшие историческими свидетелями этого чудесного воскресения, должны по этому поводу преисполниться чувством счастливой гордости и глубокой благодарности Всевышнему.
Для других же народов это должно быть примером и поучением. Это должно побудить их, поднявшись на высоту, пересмотреть свою историю и не повторять уже раз сделанных ошибок.
Новая итало-римская империя, равно как и новая германо-немецкая – чрезвычайно старые явления. Они могут не нравиться, но нет такой силы на земле, которая их могла бы уничтожить.
Мы подходим к концу партийного съезда Великогермании. Вы ещё захвачены громадностью[90] пережитых исторических впечатлений. Перед лицом этого проявления могущества и единения нашего народа ваша национальная гордость и уверенность здесь почерпнули новые силы. Возвратитесь же теперь домой с той благочестивой верой, которую вы в течение двух десятилетий в качестве немцев и национал-социалистов уже несёте в своих сердцах.
Вы имеете право отныне гордо поднять голову. Мы же несём обязанность никогда не склонить её перед чужой волей. Это наш завет! Да будет так и да поможет нам Бог!»
Чёрный PR Адольфа Хитлера СССР в зеркале нацистской пропаганды