silver blow

— Господин! Княжич Ян пропал!

Когда дворецкий ворвался в столовую, запыхаясь, Хисын даже не удивился. Он почувствовал это ещё на рассвете — колебания воздуха и исчезнувшее присутствие. Удивляло то, что Чонвон ушёл, никак не заявив о своей боли: ни писем, ни разгрома. С другой стороны, обратного ждать было бы странно. Аристократы не привыкли выставлять себя на всеобщее обозрение. Сцены в кабинете для такого, как поток рода Ян, было достаточно. Он бы не позволил сенатору играть со своими чувствами, не стал бы терпеть рядом с собой того, кто отверг его. Конечно, он ушёл.

Приближался день заседания Двенадцати Лун. День голосования. Казалось бы, главный день в его карьере, если не в жизни. В довесок к этому сегодня должны были пройти облавы на тех, кто злоупотреблял живой кровью на вечере Карской. Они бы не сделали его любимцем публики и могли нанести существенный урон его репутации накануне голосования, но процедура оставалась закрытой и неприкосновенной, и это развязывало ему руки. Ещё немного, и не останется того, что могло бы сковать. Одно его слово будет и законом, и судом, и ключом. В сенаторах Хисын был уверен — последние недели он постоянно держал их в поле зрения, чтобы убедиться в лояльности и отсутствии скрытых угроз, пресекая малейшую мысль о том, чтобы пойти против него. Даже если личная неприязнь и имела место быть когда-то, он убедился в том, что превратил её в симпатию или её подобие. Аристократы… Их Ли даже не брал в расчёт. В истории Совета не было случаев, когда те действительно высказывали своё мнение на голосовании. Их голос был равен голосу большинства, их не заботили дела вне подвластных им территорий, если те не касались их напрямую.

В нынешних условиях возвращение княжича в родной ад и мысль о том, что Чонвон предпочёл ему, Хисыну, дом, против которого бунтовал, затесались среди мелких беспокойств, подавленных другим. Абсолютная власть шла к нему в руки. Счёт исчислялся сутками. Хисын был так поглощён мыслями о приближающемся триумфе, что игнорировал происходящее вокруг. Он понятия не имел, что своей дерзостью потревожил спящего зверя...

(🎵) :  Leblanc — Enigma Variations

Дом встретил холодным равнодушием, которым тянуло от самых ворот. А может, он был таким всегда, и Чонвон просто отвык от этого равнодушия за то время, что провёл в особняке сенатора. Всё познаётся в сравнении. Он считал, что одинок там, но забыл о том, что был ещё более одинок здесь.

Его встретили так, будто он час назад вышел поиграть на лужайке, но юный вампир ощутил каждой клеткой своего тела — что-то не так. Жизнь в доме шла своим чередом, до или после — не было разницы. Но слуги не смотрели ему в глаза, даже не поднимали головы, разговаривая с ним заученными, устаревшими фразами. В поместье так не было принято — князь ценил живость и остроумие (во всех, кто не пытался идти ему наперекор), и Чонвон слабо верил, что вековые порядки претерпели такие грубые изменения за столь незначительный период.

Что-то происходило. Что-то, о чём княжич не должен был знать.

Отец отсутствовал. Получилось так, что возвращение Чонвона не обернулось очередным скандалом, запретами и угрозами. Ощущение было странным, и оно только усиливалось всякий раз, когда он ловил взгляды матери. Она молчала, смотрела на него с каким-то давно забытым сочувствием, но не смела приближаться, будто вокруг сына был смертоносный для неё барьер. Было такое чувство, что все в доме знали о том, что произошло между ним и сенатором Ли. Или догадывались. Сначала Чонвон был уверен, что так его наказали, и рано или поздно это закончится, но вскоре задумался… Действительно ли это было его наказанием? И чем больше он озирался по сторонам и обращал внимание на течение времени, тем больше понимал, что хотят проучить вовсе не его.

Дом Ян хотел проучить Ли Хисына. А значит, причина отсутствия князя состояла в том, что за пределами мира, который сенатор возвёл в своём особняке, Ян Инсон, далёкий от нынешней структуры власти, ввязался в политические интриги. 

Князь вернулся несколько дней спустя — Чонвон почувствовал колебания пространства, густые, как если бы в лицо плеснули водой. Он хотел встретить отца на пороге, даже если придётся стоять на коленях, но замер на полпути, на верхней площадке лестницы, когда снизу донёсся голос матери, госпожи Бан.

Она говорила взволнованно и тихо:

— Есть новости?

— Намгун Рён согласен, — как бы тихо ни старался отвечать князь, его голос всё равно, подобно отголоскам грома, был слышен наверху.

— И что взамен?

— Не выдвигал условий, — по голосу Чонвон понял, что тот очень устал. — Не думаю, что мы можем дать что-то тому, у кого всё есть.

— Такая сделка не имеет силы, — прошипела женщина.

— Не думаю, Ранхи. Мне показалось, ситуация его позабавила, поэтому он согласился.

— Вон-а вернулся, — тихо произнесла госпожа Бан, когда пауза затянулась. Она боялась вызывать гнев этими словами, но и не сказать тоже не могла. — Он совсем не ест.

— Знаю, — Чонвон отчётливо представил, как отец оскалился. — Эта тварь… Я не знаю, как он это сделал, но он перевёл Чонвона на своё изобретение, то подобие крови. Более того, мне донесли, что он брал его на приём к польской герцогине. Даже представить боюсь, чего он там мог насмотреться.

С момента возвращения Чонвон старался не думать ни о Ли Хисыне, ни о том вечере. Он больше не спал — боялся спровоцировать новый всплеск, наивно полагая, что его причина крылась именно в изменении состояния тела. К счастью, в этом доме ему было чем занять себя, даже если никто не считал нужным разговаривать с ним больше необходимого, и он механически навёрстывал то, что пропустил в обучении, перечитывал любимые тексты или практиковался в каллиграфии или ханча.

Стоя там, на лестнице, и слыша его имя в таком контексте, он испытал смешанные чувства. Ему не понравилось, что отец назвал сенатора тварью, но вместе с тем Чонвон внезапно открыл для себя, что готов согласиться, потому что злость внутри него самого закипала с новой силой всякий раз, когда Ли Хисын касался краешка его сознания.

Отец… Он удивительно смягчился. Услышав его голос, Чонвон, несмотря на все противоречия, поймал себя на мысли, что хотел бы просто уткнуться головой ему в грудь, простоять так какое-то время и получить свою долю ласки, о которой Ли Хисын так некстати напомнил спустя десятки лет неприкосновенной политики воспитания... Пусть потом ничего не изменится, пусть всё повторится, но один этот момент был нужен ему прямо сейчас почти до боли в груди. А он даже не мог об этом попросить, потому что понимал, что единственное, на что он сможет рассчитывать в таком случае — пощёчина.

Но даже так, это желание побудило его перестать прятаться.

Чонвон спустился вниз нарочито громко, прервав беседу родителей, и замер перед отцом, смотря на него в упор. Молчаливая схватка тяжёлых взглядов продлилась несколько бесконечных секунд, а затем младший из Янов опустил глаза и склонился в должном смирении.

— Говорят, ты совсем не ешь, — холодно сказал князь.

Чонвон поднял голову. Он хотел огрызнуться по привычке, раз тот не оценил его почтения, хотел сказать, что это не его дело, но слова застряли в горле и так и не сорвались с языка. Отец протягивал ему пакет со знакомой наклейкой.

— Надеюсь, так ты одумаешься. Лучше есть эту дрянь, чем отказываться от крови совсем, — в его глазах было что-то болезненное. Может, разочарование, утрата или предательство. А может, Чонвон настолько привык не оправдывать его ожиданий, что уже не мог разглядеть ничего, кроме них.

Он вырвал пакет из рук отца с почти оскорблённым видом. Юный вампир не мог не признать, что отец прав, но всё в нём противилось этому признанию. Тот всегда был на шаг впереди.

— Ты знаешь, какой завтра день? — спросил князь всё так же холодно, подчёркнуто отстранённо.

— Знаю, — выплюнул Чонвон. Конечно, он знал. От этой информации было трудно спрятаться, даже закрыв глаза и уши.

Завтра. Завтра Ли Хисын займёт место, к которому так долго и упорно шёл, и едва ли существует что-то способное ему помешать, потому что изначально он выстроил свою траекторию так, чтобы в итоге оказаться в наивысшей точке. Он готовился к худшему, потому что отец мог поставить его перед фактом, взять с собой на заседание Двенадцати Лун, чтобы Чонвон смог увидеть падение Ли Хисына из первых рядов. Но тот его удивил.

— Дом Ян отказался от участия в голосовании, — бесстрастно бросил князь. Однако в следующий миг в его голос закрались нотки презрения: — Я не собираюсь появляться там, иначе не сдержусь и размажу его смазливое наглое лицо другим советникам на потеху. И ты тоже не поедешь. Если он настолько бесстыден, что смеет дерзить мне и настраивать против меня моего же ребёнка, то ему пора узнать, чем это чревато, и рассмотреть вариант вернуться назад, в помойную яму, из которой он вылез.

Участие представителей аристократии в голосовании было чистой формальностью, не больше, чем видимость пользы от пережитка прошлого — Чонвон это знал. Вместе с тем голосование за должность главы было единственным событием, в которых их голос имел реальный вес. Аристократы решили испортить то единственное, на что могли повлиять. Об этом знала мать, знали слуги, и юный вампир бы не удивился, узнав, что и за пределами поместья витает слух.

Отношение к Ли Хисыну, метавшееся между двумя чашами весов, наконец остановилось на одной из них. Теперь та тяжело рухнула вниз. Заметив ужас, смешанный с едва сдерживаемой яростью, разрастающиеся в лице сына, и его дрожащие губы, князь криво усмехнулся:

— Не делай такое лицо, Чонвон. Этого бы не случилось, если бы ты слушал меня.

Отец миновал его и исчез в глубине дома. Вместе с ним ушла мать. И только Чонвон остался стоять на пороге, потрясённо глядя на закрытую дверь перед ним. Не только он. Не только Ли Хисын... Дом Ян наказывал их обоих.

Облачённый в церемониальный, полутрадиционный наряд, отражающий смешение двух поколений и традиции разных времён, Ли Хисын стоял на пьедестале со вздёрнутой головой. Любой, взглянувший на него, мог бы подумать, что этот высокомерный взгляд из-под ресниц — его обычное выражение, а не гордость, вызванная нынешним положением. Всего час, и помпезная формальность станет лишь пройденным этапом, что откроет доступ к вершине.

Хисын оглядел небольшой церемониальный зал. Перед ним полумесяцем раскинулся стол, где с левой стороны расположились знакомые лица сенаторов, а с правой — аристократы. Некоторых из них он видел впервые. Лица знати выглядели на удивление напряжёнными, будто они были здесь не для того, чтобы выпить бокал излюбленной крови, а пришли обсуждать вопросы, касающиеся деления ресурсов, которыми они обладают. Место посередине, словно посредник двух отказывающихся понять друг друга миров, занимал действующий глава Совета.

Перед ним стоял обсидиановый графин. Внутри него находилась драгоценная, животворящая жидкость. Она не нуждалась в представлении. Кровь — священное вещество, сильнейший элемент, живая сила вампиров. Хисын был уверен, что человек, которому её пустили, ещё дышал. Скорее всего, к концу церемонии он как раз сделает свой последний вдох. Ли был рад, что тем, кто должен выпить бокал, будет не он.

В зале стояла тишина, торжественная и пугающая. Светлые глаза вампиров, как сталь, искрились в таинственном белом свете, прорезающем полумрак. Приближался полуночный час, назначенный временем начала церемонии, но одно из мест справа по-прежнему пустовало. Сенаторы обеспокоенно переглядывались между собой, поглядывали на главу и с подозрением косились на пустое место напротив. Неужто князь Ян был намерен сорвать голосование? В таком случае он бы лишь подтвердил репутацию, которая в последнее время скверной окутала Дом Ян.

— Прежде чем мы начнём, — действующий глава заговорил ровно в тот момент, когда стрелка миновала двенадцать, и его негромкий голос наполнил пространство зала так же, как если бы он кричал. — Дом Ян уведомил Совет об отказе от участия в голосовании во избежание предвзятости. Думаю, — его острый взгляд обратился к вампиру на пьедестале, — сенатору Ли известны причины. Таким образом, в сегодняшней церемонии участвуют пять Лун со стороны Совета и пять Лун со стороны аристократии. Для того чтобы передача должности состоялась, Ли Хисын должен собрать минимум шесть голосов. В ином случае голосование будет отложено, и право баллотироваться снова будет предложено Лунам со стороны сенаторов. Возражения? — глава вздёрнул брови с намёком, что никаких возражений он не потерпит. Выходки князя Ян было достаточно, но, скрипя зубами, отказ пришлось удовлетворить, потому что причину можно было считать весомой.

Ответом стала гробовая тишина. Все возражения аристократии по этому поводу были давно высказаны, приняты к сведению и забыты. Аристократы смирились и приняли факт того, что век их правления подошёл к концу. Но в этот раз их глаза горели особенно таинственным блеском. Не отрешённым или холодным, а именно таинственным.

Удовлетворённый тишиной, осевшей в зале после его речи, глава поднялся и подхватил графин.

— В таком случае приступим, — вампир обвёл взглядом сидящих перед ним и передал графин сенатору, что сидел ближе всего. Тот неуверенно задержал его в руках. Мэн Сэхён не так давно был назначен на должность руководителя отдела межрасовых взаимодействий и только-только занял место в Сенате, для него это был первый подобный опыт, а в сочетании с политикой «новой» крови и вовсе вызывал недоумение.

 — Прошу вас наполнить свои бокалы, господа, — глава не стал пояснять процедуру целиком, но подтолкнул к действию одной фразой. Сенатор Мэн поспешил наполнить свой бокал и передал графин дальше.

Кровь завершила круг на младшем князе Дома Шин — тот наполнил свой бокал и, изящным движением, свойственным аристократу, вернул графин на подставку. К его сожалению, жест остался без внимания — «советники» вряд ли придавали внимание таким мелочам. Озорство в глазах погасло, и, фыркнув себе под нос, Шин Рюсок скривил губы и снова чинно расправил плечи.

К тому моменту глава занял своё место в тени за спиной своего преемника. Ли Хисын скосил взгляд в сторону: чужое присутствие в слепой зоне нервировало его, внушало несвойственный ему страх перед первой в обществе фигурой. Глава с самого начала благоволил ему за идеи, широкий взгляд и дерзость, но сейчас дерзость была последней, что Хисын мог проявить.

— Если вы согласны с выдвинутой кандидатурой — осушите бокалы, — коротко скомандовал голос из-за спины.

Момент истины. Хисын жадно следил, как присутствующие подняли бокалы, сдержанно отсалютовали друг к другу. Его зрачки подрагивали в нетерпении, грудь полнилась от задержанного на вдохе дыхания. Стоило ему убедиться, что все сенаторы — группа риска для его карьеры, пусть и тщательно обработанная, — выпили кровь до последней капли, он перевёл взгляд на другую половину стола, которая не оставляла поводов сомневаться в себе.

И застыл.

Воздух в груди исчез, будто кто-то проткнул лёгкие, и внутри что-то тяжело рухнуло вниз. Надежда с насмешкой ударила по лицу и рассыпалась пеплом сквозь пальцы. Дикого зверя не сделать ведомым. Да, Ян Инсон воздержался, чтобы избежать предвзятости… Но перед этим он настроил против сенатора Ли другие Дома. Не заслуживающая отдельного внимания формальность, мнимая уступка тем, кто, как считалось, больше не представлял опасности, обернулась против Совета.

Все до единого аристократы опустили полные бокалы на стол.

Ян Инсон его предупреждал, но Хисын посчитал его слова пустым звуком, опрометчиво возомнив себя выше. У него были на то основания: из-за публичных скандалов репутация Дома Ян стремительно падала, и его третье по значимости место среди других родов всё больше считалось условным. Ли не учёл солидарности, которой аристократы прониклись друг к другу за годы совместной истории: они могли таить друг на друга бесчисленное множество обид, могли стремиться перегрызть друг другу глотки в междоусобицах, но всегда выступали против общего врага. Совет стал таким врагом с того момента, как впервые открыл двери и свой первый вдох. Аристократы чувствовали в нём угрозу, изучали с осторожностью, в то время как Ли Хисын, причисляя себя к вампирам «нового поколения», смотрел на них с пренебрежением, как смотрят на старый, барахлящий прибор. Вот чем обернулось его невежество.

— Какая честь… — едва слышно процедил Хисын, сжав челюсти так, что заскрипели клыки. Он бросил все силы на то, чтобы удержать на лице маску равнодушия, хотя его разрывало изнутри, и прикрыл глаза, считая мгновения до вердикта, которого не было нужды выносить вслух. Зародившийся в груди бессильный гнев на того, кого здесь даже не было, не успел вырваться наружу. И в этот момент он поймал себя на досадной, несвойственной ему мысли: он бы не хотел, чтобы Чонвон видел его таким. Потому что на самом деле… На самом деле Ли Хисын мало чем отличался от других взрослых вампиров. Просто жизнь научила его пускать пыль в глаза.

Нет, он не мог проиграть, не упасть обратно в яму, из которой вылез. Только не сейчас, когда он стоял на последней ступени и оставалось сделать всего один шаг. Неужели это конец, крах всех его стремлений? Мысль, которую он так отчаянно пытался прогнать, привела в действие неизвестный механизм.

Двери зала распахнулись, их грохот нарушил торжественность предательства. Вампиры, что охраняли вход, растерявшись, переглянулись между собой, а затем бросили взгляд вглубь помещения, выискивая главу. Они были не в силах помешать прибывшему. Возможно, сейчас не существовало того, кто бы смог ему помешать.

— Дом Ян голосует, — в этом юношеском голосе слышался вызов, брошенный целому обществу. Князь Ян не явился на голосование, потому что боялся не сдержаться и пасть ниже, чем уже пал, но это было опрометчиво с его стороны. Отсутствие отца дало Чонвону место для манёвра.

У вампиров не было религии, для них не существовало Бога или божественного пантеона. Но в тот момент, когда грохот дверей посеял зёрна хаоса, Хисын был готов поверить в существование ангелов.

Облачённый в белый, струящийся ханбок, Чонвон выставил перед собой печать с фамильным знаком и повторил:

— Дом Ян голосует.

Он стащил её из кабинета отца накануне, как только выяснилось, что тот отказался от участия. По-прежнему красная макушка сияла в белом свете, спрятанном под потолком, но формальности не распространялись на цвет волос. Необходимое было выдержано. И как наследник Дома Ян, он действительно имел право аннулировать отказ.

Хисын распахнул глаза. Смех застрял в горле, вырвался судорожным выдохом. Напряжённое лицо расслабилось, но желание рассмеяться по-прежнему разрывало грудь. Дворецкий был прав: этот потомок Дома Ян совершенно неуправляем. Никто не был ему указом, никто не мог удержать его — ни уговорами, ни силой.

Всё произошло настолько быстро, что никто из присутствующих не успел возмутиться. А когда происходящее прояснилось и в глазах замелькало осознание, им просто не дали этого сделать. Выступив из-за спины Ли Хисына, глава приглашающим жестом указал на стол. Чонвон с несвойственным ему трепетом склонил голову, словно стремился тем самым загладить свою дерзость, и, шурша дорогой тканью, прошёл к столу.

Хисын проводил его взглядом, подчёркнуто равнодушным, чтобы не дать другим поводов для сплетен. Ян Чонвон успешно поддавался влиянию. Настолько успешно, что, даже вернувшись под крыло своего рода, умудрился явиться в критический момент и переломить исход в его пользу. Из него бы вышел ценный солдат... Мысль, что пронеслась в голове мельком, казалось, задела натянутую между ними струну. Чонвон бросил в его сторону быстрый взгляд, но этой реакции хватило, чтобы Ли понял — ребёнок услышал его желание.

Возвышаясь над столом и игнорируя прямые взгляды сенаторов и недоумевающие взгляды аристократов, Чонвон вдруг понял, что в своём безумном плане не учёл одного — самой процедуры голосования. Он с сомнением уставился на бокал. Выпить кровь сейчас означало утратить контроль. Это означало пойти у отца на поводу и снова вернуться к потреблению настоящей крови, нарушить завет и даже закон. Вкус последнего донорского пакета, данного в минуту слабости, и так иногда зудел под языком, но их нельзя было сравнивать. Выпить этот бокал для него означало стереть осознанность без следа. Чонвон не хотел отказываться от заменителя… Потому что в поместье Ян эти пакеты с наклейкой теперь были его единственным способом идти против правил.

Сомнение, принятое другими за страх, оказалось разгадано спящим зверем. Пелену гробовой тишины нарушил скрип ножек кресла по мрамору.

— Я выпью, — князь Намгун, чей заинтересованный взгляд выделялся среди прочего недоумения, поднялся с места и подхватил бокал, что как символ стоял напротив пустующего места Ян Инсона.

И это стало для сенаторов вопиющей дерзостью, последней каплей в этом море абсурда. Оцепенение треснуло, и возмущение, сдерживаемое одним жестом руки всё ещё действующего главы, вырвалось наружу.

— Вздор! — выкрикнул один из сенаторов. — Вы нарушаете процедуру!

Тон, которым князь ответил на обвинение, заставил того невольно вздрогнуть и едва заметно сжаться. В его голосе не было уважения или заискивания, которым тот лучился обычно — только холод и смертоносные серебряные иглы.

— Вот как? — змеиные глаза Намгуна опасно блеснули, он дёрнул губой в презрительной усмешке. — Вы чтите свои ритуалы, наплевав на наши, и я мог бы высказать по этому поводу многое… Но сейчас не тот случай. Нарушения здесь нет, — отрезал князь так, что сенаторы действительно усомнились в своей правоте. Легко обвинять чужака в нарушении выдуманных тобой правил, вот только они понятия не имели, что все из присутствующих со стороны аристократии были вынуждены ознакомиться с ними лучше других, чтобы не ударить в грязь лицом. Чонвон, вероятно, не был исключением. Намгун Рён знал, о чём говорил. И даже если сенаторы собирались запретить ему осушить бокал, предназначенный Дому Ян, он всё ещё мог сделать ход. — Очевидно, представитель Дома Ян, — князь обращался к Чонвону с неожиданным уважением и почтением, словно их не разделяли годы и разница положений, — не может выпить в силу своих причин. Но ему ведь не обязательно это делать, да? — он обвёл рукой сторону сенаторов, напротив которых стояло пять пустых бокалов, и подхватил свой. — Мой голос шестой.

Возражения не успели прорезать воздух. Быстрым и плавным движением князь Намгун поднёс ёмкость к губам и осушил её большими, нарочито медленными глотками, как если бы играл на сцене главную роль.

— Это точно имеет силу? — шепнул Хисын стоящему рядом главе, что с искренним интересом наблюдал за происходящим. — У меня могут быть проблемы?

— Намгун Рён прав, — отозвался тот, склонив голову. — И он действительно имеет право выпить — хоть за другого, хоть за себя, хоть оба за раз. Пока вердикт не вынесен, мнение не считается фиксированным. Аристократы хорошо осведомлены о своих правах в новом мире. С ними всегда стоит быть начеку.

Это Хисын уже успел уяснить. Он упустил возможность поблагодарить главу за совет, тот выступил вперёд и громогласно заявил:

— Намерение Дома Ян аннулировать отказ отклонено.

Лица сенаторов прояснились в надежде на справедливость. Чонвон, потрясённый жестом князя Намгун и всё это время наблюдающий за тем, как с каждым глотком дёргается его кадык, теперь вскинул голову и обратился во внимание к главе.

— Кворум был достигнут без его участия, — заявил верховный вампир. По залу прокатился смешанный рокот дыхания, слишком громкий, чтобы можно было продолжать. Среди него только один был тихим выдохом облегчения, что потонул в общей массе и остался незамеченным всеми, кроме единственного кандидата.

Хисын неотрывно смотрел на Чонвона, но тот игнорировал его взгляд, воинственно глядя на главу. Он оказался умнее, чем Ли предполагал: собирался дослушать до конца, прежде чем возражать.

Глава одарил присутствующих тяжёлым взглядом, и зал затих. Тогда он развернулся к Хисыну лицом. Растерянность пришлось спешно похоронить под торжественным видом. Атмосфера, разряженная спектаклем, снова возвращала себе церемониальность. Отбросив полы плаща, Ли был вынужден опуститься на колени. Последний раз в этой жизни. Чужая ладонь покровительски легла ему на макушку.

 — С учётом шести из десяти голосов, Ли Хисын назначен на должность Главы Совета, — сухо объявил вампир. — Инаугурация пройдёт в ночь новолуния в форме открытого мероприятия, доступного для вампиров из всех слоёв общества.

За гулким хлопком, которым глава объявил об окончательности вердикта, зал наполнился скупыми аплодисментами. Когда Хисын, опьянённый успехом, поднялся с колен, ни Чонвона, ни Намгун Рёна в нём уже не было. 

Петляя одинаковыми, незнакомыми коридорами, Чонвон стремился покинуть здание Совета до того, как Ли Хисын освободится от исполнения мелких формальностей и сможет последовать за ним. Одновременно с этим он бежал ради того, чтобы никогда не узнать, последует тот за ним или нет. Адреналин, надежда и страх мешались в одно; от этой смеси крутило живот и кружилась голова.

— Ян Чонвон.

Разнёсшийся по коридору голос пригвоздил его к месту, но принадлежал вовсе не Ли Хисыну. По звучности он был равен голосу отца, и на мгновение Ян испугался, что тот обнаружил пропажу печати раньше, чем он рассчитывал. При всём его мастерстве в телепортации, телепортироваться прямо в здание Совета и безошибочно определить местоположение сына вряд ли представлялось возможным. Нет, за его спиной стоял Намгун-ван. Статный, грациозный, облачённый в молочный шёлк — он выглядел куда более пугающим, чем отец.

— Возможно, я бы мог осудить тебя как член Двенадцати Лун, как представитель аристократии... — начал он, и к своему облегчению Чонвон отметил, что его голос смягчился. — Но как тот, кому небезразлично будущее вампиров, я могу тебя понять. И в данном случае я склонен считать, что прав ты, а не твой отец. Что бы ни побудило тебя пойти против его слова, я поддерживаю твоё решение со всей искренностью. Иногда приходится выбирать между тем, чтобы быть хорошим сыном и хорошим вампиром. Иногда первое — это неправильный ответ.

— Вам пришлось нарушить данное отцу слово… — пробормотал Чонвон, потупив взгляд. Он смог бы выдержать возмущения сенаторов и гнев отца, смог бы объясниться перед главой, если бы тот потребовал объяснений. Но перед первым среди князей ему было стыдно. Должно быть, род Намгун действительно заслуженно считался первым среди других. Перед ним хотелось быть покорным.

— Уговора не было, — мягко возразил тот. — Я ничего не просил у твоего отца взамен. И если бы не стечение обстоятельств, то я бы бездействовал, как он и просил. Как жаль, что у твоего отца плохое чувство юмора, — Намгун-ван улыбнулся, но в этой улыбке не было превосходства. Ван разговаривал с ним как с равным. И это побудило Чонвона быть открытым с ним.

— Он будет в ярости.

— Будет, — подтвердил Намгун Рён. — Я не знаю порядков вашего Дома, но уверен, что тебя накажут.

— Я знаю, — Чонвон посмотрел ему в лицо, дав понять, что был готов к наказанию ещё в тот момент, когда решился на это.

Устало прикрыв глаза, ван вздохнул. Этот ребёнок был действительно несносным, и Намгун Рён не мог быть уверен, что смог бы справиться с ним, будь Чонвон его сыном. Но только что он поддержал то, что сложно было назвать маленькой шалостью. Это был бунт. Громкий, открытый, не лишённый реальных последствий. Чонвон должен был понимать, что теперь его ждёт, должен был понимать, как навредил репутации своего Дома. И несмотря на всё это, Намгун Рён чувствовал ответственность.

— Ты глупый ребёнок, Вон-и, — он улыбнулся, и Чонвон не увидел притворства за этой мягкой улыбкой. Она чем-то напоминала снисходительную улыбку Ли Хисына, но была будто.. живой, настоящей. Так когда-то давно улыбалась ему мать. — Глупый, безрассудный, но смелый. Это то, чего не хватает твоему отцу и роду Ян в целом. Я это уважаю. И я думаю, что Ли Хисын со временем моё уважение тоже заслужит.

Слушая его с благоговением, Чонвон не сразу заметил, что ван достал из широкого рукава гладкую нефритовую баночку. Теперь он протягивал её ему. Заставлять вана ждать было неправильно, но прежде чем спохватиться и принять её, Ян не изменил себе и спросил, не сумев скрыть в голосе подозрений:

— Что это?

— Мазь, — пояснил тот. Для Чонвона этот ответ ничего не прояснил, поэтому, не дождавшись реакции, Намгун сам вложил её ему в ладонь и сжал его пальцы. — Спрячь получше, чтобы отец не увидел. Будет не так больно.

Казалось, именно это было причиной, по которой ван последовал за ним. Больше он ничего не сказал. На прощание Намгун Рён покровительски коснулся его плеча и прошелестел мимо, окутав едва уловимым шлейфом жасмина.

Чонвон обернулся, поражённо уставившись ему в спину. Это был первый раз, когда он разговаривал с князем Намгун, и, возможно, единственный. Другой возможности могло не быть.

— Намгун-ван! — Ян окликнул его. Его отчаянный голос вонзился вану в спину, отразился от стен и затерялся меж колонн пугающим эхом.

Когда Намгун Рён замер и бросил на него взгляд через плечо, Чонвон склонился в самом низком поклоне за свою жизнь. С губ сорвалось тихое «спасибо», ноги подкосились с намерением упасть на колени, но ван оказался рядом в мгновение ока — быстрее, чем Чонвон рухнул на землю.

Облачённые в шёлк руки крепко обхватили тело и рывком поставили на ноги. Кажется, этим жестом Чонвон только вызвал негодование — оно промелькнуло в светлом взгляде тонкой серебряной нитью. Однако, когда старший вампир заговорил, его голос не изменился. Намгун Рён не указывал, как отец, не завлекал, как Ли Хисын. Он наставлял.

— Успеешь ещё настояться на коленях. Не передо мной и даже не перед ним, — ван небрежным кивком указал Яну за спину, и Чонвон понял, что он говорит о новоизбранном главе. — Как бы там ни было, Вон-и, ты потомок княжеского рода. А он никто и никогда кем-то не станет, как бы громко он ни кричал о себе. Сторонники прогресса смогли умалить нашу значимость, перестали считаться с нашей силой, приняв покорность за победу. Но как бы они ни определяли иерархию, мы всегда будем высшими в ней, хотят они это признать или нет. Его имя будет греметь сотню лет, а потом рассеется и сгинет среди прочих таких же, когда придёт время выбирать нового главу. А Дома не исчезнут. Не исчезнут фамилии, не исчезнет сила, не исчезнет история. Им придётся вырезать нас, как в своё время это сделали пограничники, если они правда хотят стереть аристократию с лица земли, — его голос, пропитанный желчью и горечью, струился подобно дыму благовоний. Чонвону казалось, что он дышит его словами. — Помни об этом. Знай свою цену.

Намгун Рён провёл ладонями по его плечам. В этом жесте не было ни следа того восхищения, которое когда-то в него же вложил Ли Хисын. Ван словно утешал или жалел, но Чонвона вдруг подумал о том, что жалел тот не его, а себя.

— Никогда не опускайся до этого добровольно, если не чувствуешь, что иного способа нет, — глухо добавил князь. — Никто, кроме отца, не должен ставить тебя на колени. Ты понял меня, Чонвон?

У него не было выбора, кроме как почтительно склонить голову в ответ. Эти слова оставили свой след у него внутри. Урок Намгун-вана он запомнит, как придётся запомнить и тот, что преподаст ему отец.

Сжимая в руке гладкую баночку с мазью, Чонвон возвращался домой, готовясь к, вероятно, худшему событию в своей жизни.

продолжение > https://telegra.ph/silver-blow-pt2-01-28