in silence

(🎵) : Soap&Skin — Me and The Devil

Ли Хисын был очень занят. На самом деле, первое время Чонвон был удивлён этим фактом. Ему было с чем сравнивать: в поместье Ян занятость была последним развлечением, которое признавали аристократы, и только отец изредка посвящал своё время сохранению культурного наследия и работал над каким-то трудом на эту тему. Сенатор же постоянно появлялся в каких-то программах, телешоу, у него брали интервью научные журналы. Кроме того, он был занят работой в Совете, управлением ОТиИ и чем-то ещё, что не вписывалось в его расписание, но отнимало значительную часть времени. По крайней мере, Чонвону так казалось. Тогда он ещё не понимал, что у него есть всё время мира, которым однажды он сможет распоряжаться как вздумается.

Иногда Ли Хисын отсутствовал больше, чем позволяло ночное время суток. Иногда он и вовсе не покидал особняк, хотя Чонвон был уверен в обратном. В такие дни сенатор не попадался ему на глаза, и в доме было относительно спокойно, а потом он вдруг появлялся за ужином в домашней одежде, хотя дворецкий даже не выходил его встречать. Чонвон не знал, есть ли у него право спросить, но так или иначе был уверен, что тот не ответит. Они мало разговаривали: в основном это был монолог Ли Хисына и угрюмый взгляд ему в ответ, в котором тот безошибочно угадывал желания и намерения юного вампира.

Получалось так, что в отсутствие сенатора белокаменный особняк был всецело в распоряжении Чонвона, не считая дворецкого и нескольких слуг, которые смотрели на него не иначе как с подозрением. Должно быть, ранее они считали себя истинными хозяевами в пустом доме, а теперь в нём появился тот, кого они были обязаны слушаться, даже если бы Ли Хисын не попросил их об этом. А он наверняка попросил. В этом доме ничего не решалось без его слова и, если бы он захотел, он бы вполне мог помыкать вампиром голубых кровей, пока никто не видит. Возможно, Чонвон ожидал от него этого, но ночи тянулись одна за другой, а сенатор проявлял к нему лишь снисхождение. Выходило так, что он не соврал, но даже так Ян не спешил ему верить.

Здесь было много показушной роскоши, безделушек и безвкусицы. А ещё были двери, которые от юного вампира предусмотрительно заперли – Чонвон нашёл их все за первую неделю проживания и время от времени без особой надежды дёргал ручки во время прогулок по особняку в особых приступах скуки. Как дома. И это было тем немногим, что напоминало ему о родовом поместье в чужих белых стенах. У Ян-вана были свои секреты. У Ли Хисына этих секретов оказалось даже больше. А может, то был секрет лишь от него одного, маленького и потерянного среди взрослых, готовых впиться друг другу в глотки вампиров.

И всё же этот дом медленно становился Чонвону привычным. Привычным настолько, что он успел забыть, что за его пределами, его, должно быть, не переставали искать. Он и раньше не боялся отца в гневе, а рядом с Ли Хисыном остатки уважения превратились в желание бросить вызов, будто сенатор был всесильным и своим присутствием мог поглотить вана, как хищник глотает дичь. Но они оба были хищниками разной породы. Такая схватка обещала обернуться кровопролитием.  

В какой-то момент тот факт, что княжич гостит в особняке сенатора Ли, стало бесполезно отрицать. Хотя стоит отдать должное: Хисын долго и старательно водил князя Ян за нос. Но когда в городе не осталось непроверенных уголков, когда другие Дома отозвали свою помощь, и Ян Инсон, скрипя зубами, был вынужден обратиться к Совету напрямую, Ли Хисын стал первым, кто дал острый, двусмысленный ответ на его вопрос. Вероятно, этот ответ и проложил князю прямую дорогу в особняк. Теперь все игры в кошки-мышки могли сыграть с Ли Хисыном злую шутку, потому что когда князь Ян известил сенатора о своём визите… Он был в шаге от бешенства.

Чонвон спустился к ужину первым. В доме был определённый распорядок, нефиксированный, но ощутимый, и после тщательных наблюдений он смог раскусить и запомнить его целиком. Хисын любил баловаться человеческой едой, пару раз Ян видел, как тот готовит для себя, но в доме были повара, и обязанности по приготовлению ужина были свалены на них. Чонвон не был уверен, жил ли сенатор на широкую ногу всегда или роскошные ужины были лишь представлением, которыми он тешил своё самолюбие в его присутствии. О том, что сенатор в своей манере старался воссоздать для него дом в стенах своего особняка, мальчишка никогда не думал.

— Соскучился по дому? — негромкий, обволакивающий голос заполнил столовую, как только сенатор появился в дверях. Без каблуков Хисын передвигался почти бесшумно, словно был тенью в собственном доме. В домашней обстановке он поразительно отличался от того вампира, что показывали на экранах, печатали в журналах; от того, кто руководил отделом и подал Чонвону руку в грязном переулке.

— Ни капли, — Чонвон вздёрнул голову, вперив в старшего вампира неизменно враждебный взгляд. Тот, как обычно, встретил его с долей снисходительности. Иногда Яну казалось, что у Ли Хисына есть какой-то корыстный мотив, настолько неочевидный, что при постоянном наблюдении он так и не смог его раскусить. Старший вампир смотрел на него с… Нет, не с обожанием. Слишком горячее слово. В его взгляде была холодная смесь далёких от понимания ребёнка вещей.

Он усмехнулся:

— А что, надоело строить из себя благодетеля?

Хисын опустился за стол, придирчиво осмотрев сегодняшний ужин. Он делал так всегда, но за время жизни здесь Чонвон пришёл к выводу, что он всеядный. Сенатор не был привередой, но почему-то продолжал делать вид, что он крайне разборчив в еде. 

— Нет, — Хисын качнул головой, и Ян поймал себя на том, что готов ему верить. — Моё слово по-прежнему имеет силу, однако… — он покрутил в руках бокал, внутри которого заменитель, чуть более жидкий, чем кровь, лизнул стеклянные стенки и медленно сполз обратно в центр гущи. Ещё немного, и Чонвон бы не выдержал этой паузы, взъевшись.

— Князь желает нанести визит.

С другого конца стола Хисын поднял на него взгляд, поднеся бокал к губам. Будто это было обычным делом. Вместе с тем Чонвону показалось, что в особняк ударила молния, пробила крышу и попала прямо ему в макушку, расколов надвое. Несколько секунд он безуспешно пытался осознать услышанное. Потом его глаза расширились, губы задрожали в попытке подобрать слова, пока в конце концов он не выдал уязвимое:

— Ты... Ты ведь отказал ему?

— Боюсь, он не спрашивал моего разрешения. Игра закончилась, mon lapin. С этого момента начинается война. Вопрос лишь в том, хочешь ли ты победить или готов сдаться.

Чонвон ненавидел это дурацкое прозвище, которое тот ему подобрал, но сейчас был готов проглотить его, потому что возникли вещи более существенные. И он не считал это сравнение подходящим, но, очевидно, у сенатора были свои причины так считать.

— Когда?

— Сегодня. Думаю, явится до рассвета. Сообщить точнее твой отец нужным не счёл.

— Хочет застать врасплох, — зашипел Чонвон, сжав край скатерти под столом.

Даже это уведомление было лишь выдержкой этикета. Ян-ван не мог просто взять и заявиться в дом сенатора. Особенно в дом сенатора. Даже если не мог ждать. Даже если был в ярости. Но если бы сына укрывал, например, Намгун-ван, он бы явился к нему под предлогом старой дружбы, искрящейся тонкими ядовитыми иглами.

— Мне переодеться? — и, несмотря на горящие воинственностью глаза, Чонвон ощутил, как его голос треснул от отчаяния. Он продолжал носить краденое, потому что одежда, которую ему предоставил Ли Хисын, была, мягко говоря.. вычурной. Словно он наряжал куклу. Ян не был уверен, что из этого взбесит отца больше.

Вообще-то, сейчас ещё не поздно. Не поздно вернуться, извиниться как следует, принять минимальное наказание, снова влиться в жизнь поместья и попытаться стать хотя бы подобием образцового аристократа. Теперь, когда в этом противостоянии он был не один, он отчётливо осознавал риск. Одно дело бунтовать в одиночку и препираться с отцом, другое — выносить конфликт за пределы дома и сталкивать их в открытом противостоянии.

Хисын какое-то время изучал его лицо, прежде чем качнуть головой:

— Нет. Ты к нему не выйдешь.

— Ты намерен укрывать меня и дальше?

— Ты не хочешь возвращаться, я прав?

— Сейчас дело не в том, чего я хочу, а чего нет. Тебе стоит подумать о себе!

В ответ Ли Хисын взорвался коротким, но искренним хохотом.

— Всё будет в порядке. Доедай и иди к себе. 

Чонвон было открыл рот, чтобы поспорить, но, столкнувшись с расчётливым взглядом напротив, тут же закрыл его и замолк. Расправившись со своей порцией, он послушно поднялся наверх и заперся в комнате. Но перед этим, уходя, он оглянулся. Сенатор сидел за столом — мраморный, статный, уверенный, будто всесильный. Он вертел в руках бокал, жевал кусок тщательно прожаренного стейка и равнодушно смотрел перед собой. Тогда Ян задумался об обратном. Сколько власти может быть сосредоточено в руках простого сенатора? Как быстро разъярённый отец его размажет? Аристократы действительно представляли опасность. Первородная жажда, неудержимый нрав и неприкрытое высокомерие. Никто никогда не говорил об этом вслух, но именно их неуёмный аппетит и эгоистичное желание стоять на вершине мира привело к событию, что вошло в историю под названием Багряная Жатва. Знатных родов стало меньше, а те, кому посчастливилось выстоять в битве против пограничников, потеряли больше половины потомков. Багряная Жатва аристократов ничему не научила, лишь помножила то, что и без того было запредельным.

Ян-ван втопчет Ли Хисына в землю одним взглядом. Словно почувствовав, о чём Чонвон думает, сенатор метнул взгляд в его сторону и проглотил кусок.

— Тебе нечего бояться, — заверил он.

— Я не боюсь! — тут же оскалился Чонвон.

— Разумеется. Я просто хочу, чтобы ты верил мне.

В ответ Чонвон смерил его взглядом, неверие в котором могло ощутимо ударить по лицу. Взрослые лгали, недоговаривали и приукрашивали. То, что Ли Хисын был так щедр, лишь делало его вдвойне опаснее.

(🎵) : Lana Del Rey — Young and Beautiful

Ночь тянулась бесконечно долго. Чонвон мерил комнату шагами, бесцельно листал книги, прислушивался к обманчивой тишине за дверью и то и дело смотрел в окно. Впервые в жизни он ждал рассвета. Ведь если солнце взойдёт, а ворота так и не откроются, пропуская незваного гостя, значит, у него будет ещё один день. И, может быть, этот день принесёт с собой решение, которое можно будет однозначно назвать правильным.

Чернота неба начала бледнеть, когда Чонвон не выдержал и выглянул за дверь. Укрытый ковром пустой коридор тянулся в обе стороны; вдоль стен красовались узкие лампы, напоминающие длинные свечи. Они были лишь украшением, настоящий свет прятался в плафонах под потолком. Чонвон осторожно выскользнул в коридор, ступая из одного узорчатого ромба в другой, и снова принялся дёргать за ручки всех дверей, что попадались ему на пути.

Первая дверь слева всегда поддавалась. Всегда поддавались вторая и четвёртая, и третья по правую руку тоже. Это были пустые комнаты, выдержанные в разных колоритах, чистые и безжизненные. Всего лишь один коридор создавал впечатление, будто Чонвон повидал половину мира за несколько мгновений. Но вот пятая дверь всегда была заперта.

Сейчас ручка вдруг поддалась.

Чонвон нерешительно замер. Ладонь так и осталась покоиться на ручке двери: он словно решал закрыть её или поддаться соблазну и подглядеть, воспользовавшись моментом. Сквозь образовавшуюся щель тонкой нитью в нос проник запах аромамасел, против воли наполняя лёгкие своей тягучей смесью, и Ян с удивлением опознал в нём элегантный, едва уловимый аромат, что исходил от кожи сенатора. Так он пах только дома. Перед работой и после его перекрывал тяжёлый парфюм, но когда Ли Хисын всплывал из недр особняка в домашней одежде, он пах именно так — Чонвон был уверен в этом.

Любопытство перевесило, стёрло рамки приличия. Он приоткрыл дверь чуть шире и заглянул в помещение, что всё это время по какой-то причине пытались от него скрыть. Почти сразу его встретил тяжёлый бархатный полог, словно испытание его любопытства на прочность: он давал ему шанс передумать и отступить обратно в коридор. Но Чонвон упрямо просунул руку и отодвинул его, открыв себе проход в новый мир.

Первым, что он услышал, стало журчание воды. Помещение искрилось таинственным светом — его излучали чаши с огнём, расставленные по периметру. Короткий коридор за шторами вёл к круглому бассейну — его светлая плитка контрастировала с благородным коричневым и глубоким красным, которыми было выложено остальное помещение, делая кожу сенатора неестественно белой. Белее, чем он был сам по себе. Ли Хисын, погружённый в воду, опирался на бортик, раскинув руки в стороны, спиной к нему. В полумраке, нарушаемом бликами воды и всполохами огня, он почти светился. Купальня пропиталась запахом аромамасел. Бархат полога притуплял их аромат, и на самом деле он оказался куда сильнее, чем можно было подумать. От сильной смеси запахов кружилась голова; Чонвон попытался разложить её на составляющие, чтобы зацепиться за какой-то один и приглушить остальные, и с удивлением обнаружил тонкую, едва различимую ноту зелёных чайных листьев. Её перебивал бергамот, жасмин, капля розы, горчинка корицы и совсем немного лимона. Но, уловив его один раз, Чонвон уже не смог его игнорировать. Так пахли мамины гребни для волос.

По купальне гулял холод. Ян отчётливо чувствовал, как он обволакивает лодыжки, но вот исходил ли он от воды, или то был сквозняк, вызванный плохо прикрытой дверью и отодвинутым пологом, — он не мог понять. Да и не успел, потому что Ли Хисын, пребывающий в полном блаженстве, повернул голову к плечу, и Чонвон понял, что его заметили прежде, чем тот обратился к нему.

— Мне нравятся твои любопытство и беспардонность, — в его голосе чувствовалась улыбка; он отразился от стен таинственным эхом и ударился о разноцветную плитку, словно россыпь драгоценных камней.

Прежде чем он успел сориентироваться, Хисын поднялся. Вода заструилась по его плечам, зазмеилась по спине. Проследив за одной из струек от лопаток до поясницы, Чонвон тут же смущённо отвёл взгляд. Сенатор был полностью раздет. Естественно, он был раздет! Надо понимать, что никто не принимает ванну одетым, но Ян чувствовал себя так, будто стал частью некоего таинства, в которое изначально никто не собирался его посвящать.

— Подашь мне халат? — несмотря на ласковый голос и интонацию, Чонвон понял, что это не вопрос. Стараясь не смотреть в сторону старшего вампира, он порыскал глазами и обнаружил тот на спинке единственного шезлонга, который укрывала тень листьев комнатной пальмы. Вдоль той же стены тянулись древнегреческие колонны. Элементы в купальне настолько хорошо сочетались, что впервые Чонвон не счёл их безвкусными, несмотря на подражание давно ушедшей эпохе.

Только когда тот затянул тёмный махровый халат узлом на поясе, он наконец перестал притворяться, что заворожен интерьером, и посмотрел Хисыну в лицо.

— Прохлаждаешься тут, когда я не могу найти себе места? — процедил он. — А если бы ван приехал, пока ты был занят своими водными процедурами?

За своей грубостью он всего лишь пытался скрыть внезапно нахлынувшее смущение. Это чувство было таким странным: оно свернулось в груди и давило изнутри, перекрывая дыхание, поэтому Чонвон не нашёл ничего лучше, чем перекрыть его чем-то понятным и знакомым.

— Думаю, князь бы смог подождать, — ответил Хисын таким тоном, что Чонвон вдруг понял: будь Ли по-настоящему зол, отцу пришлось бы пройти десяток испытаний, прежде чем добраться до ворот, у которых он мог бы прождать целую вечность, если бы Хисын того захотел. — Поможешь мне привести себя в порядок?

Чонвон едва заметно кивнул. Он понятия не имел, что тот вкладывает в эти слова, но надеялся, что речь идёт о чём-то обычном и ему не придётся натирать сенатора лунным светом или маслом с ароматом невинности.

Он последовал за ним, миновал полог и снова оказался в коридоре. Однако за пределами купальни головокружительный запах масел никуда не исчез, обволакивал, путая шаги. Чонвону почти казалось, что он видит ореол аромата вокруг чужих плеч. Хисын провёл его в свой кабинет, где вдоль стен тянулись стеллажи с китайским фарфором, и светлое дерево контрастировало с неизменным бархатом и узорчатыми обоями. Это была ещё одна дверь, что до сих пор оставалась закрытой.

— У меня нет зеркал, — сказал старший вампир, доставая набор для бритья. — Точнее, все они старого образца. Атрибут, не более.

Чонвон понял его без слов и теперь с сомнением разглядывал бритву в его руках. Лезвие сверкало сталью, казалось острейшим даже на вид и перетекало в ручку настолько плавно, что требовалось приложить усилие, чтобы разглядеть, где наточенный острый край сменяется закруглённым гладким. Это не серебро. Он не навредит Хисыну, если заденет кожу. Но Чонвон никогда не делал этого ни себе, ни тем более кому-то другому. И ещё ни разу он не прикасался к старшему вампиру. Его щетина была едва заметной, но важно было то, что она была. А значит, с последнего бритья прошло немало времени. Учитывая то, что Ли Хисын был помешан на своём внешнем виде и купался в маслах, это, должно быть, действительно его нервировало, особенно перед встречей с аристократом.

— Не уверен, что получится, — пробормотал Ян, разглядывая лезвие.

— Ничего страшного, — мягко сказал Хисын.

Чонвон понимал, что выбора у него нет, как и тогда, перед холодильником с заменителем.

Сенатор расположился в кресле, откинул голову и прикрыл глаза. Влажные волосы липли к вискам, обрамляя лицо, и Чонвон замер над ним с бритвой в руках, завороженный. Он мог легко представить это лицо на обложке журнала, на ангельском памятнике для чьей-нибудь могилы. И это пугало. Прикасаться к нему казалось преступлением всевозможных границ: между земным и далёким, между дозволенным и немыслимым.

Чонвон зачерпнул крем из жестяной банки, распределил его по мраморному лицу массажными движениями и снова неуверенно взглянул на бритву. Старший вампир не торопил. Он был абсолютно расслаблен и невозмутим, словно над ним не стоял неумеха с лезвием в руках. В отличие от Чонвона, сенатор, казалось, безоговорочно ему доверял. 

Ян осторожно пристроил лезвие к щеке, не касаясь, поменял угол один раз, затем другой, потом вывернул запястье, не понимая, как лучше подступиться. Приоткрыв один глаз, Хисын лениво взглянул на него. Продолжал наблюдать за его потугами до тех пор, пока Чонвон не взорвался:

— Я не знаю, как это делается! Тебе весело, да?

Губы Хисына дрогнули в ухмылке, тихий смешок отразился мурашками между лопаток.

— Давай руку.

Чонвон неуверенно протянул ему руку, крепче сжав бритву. Чужие тонкие пальцы сомкнулись вокруг запястья, и Хисын чётким, выверенным движением пристроил лезвие к своей щеке и лёгким движением чужой руки снял слой крема на небольшом участке кожи. Старший вампир не отпустил его руку, но ослабил хватку, дав Чонвону возможность попробовать самостоятельно.

Неуверенными, рваными движениями Ян обрил больше половины лица, чудом не задев кожу. Он сомневался, что этот опыт пригодится ему в дальнейшем, и не было ничего, что мешало бы ему прекратить, но почему-то он продолжал держать бритву в руках, раз за разом снимать слои крема, вытирать лезвие о полотенце и повторять эти действия снова.

Остался последний участок кожи. К тому моменту Хисын уже отпустил его запястье и, казалось, задремал. Уже без страха Чонвон поднёс бритву к его лицу. И тут он ощутил то, чего боялся с момента наступления ночи. Воздух пошёл рябью. Жизнь за пределами особняка пришла в движение, где-то вдалеке в небо взмыла стая птиц-вестников, напуганных раскрытой пастью портала. Рука дрогнула, и на белой коже раскрылся алый порез, доказывая, что Ли Хисын не вырезан из мрамора, а создан всего лишь из плоти — той же самой, из какой создан Чонвон: холодной и проклятой.

— Извини, — прошептал он сорвавшимся голосом. Порез стремительно затягивался прямо на глазах.

— Не страшно, — Хисын выпрямился, распахнул глаза, и в его взгляде не осталось и следа той разнеженности, что принесла ванна. Подведённые чёрным глаза холодно и безжалостно блеснули. Глядя на него сейчас, Чонвон подумал о том, что впервые видит эту сторону сенатора.

— Он скоро будет.

— Знаю, — но голос Хисына остался тем же. — Всё будет в порядке.

Он поднялся, небрежным движением вытер лицо, нанёс лосьон и исчез в гардеробе, оставив Чонвона стоять возле кресла и потерянно смотреть в окно. Он поразительно быстро сменил халат на брюки, рубашку и свитер с острым вырезом — нейтрально, не вычурно и не строго, но элегантно — и теперь лёгкой поступью пересёк кабинет и остановился рядом с мальчишкой, что так и не сдвинулся с места. Затем Хисын ласково потрепал юного вампира по ярко-красным волосам, чем привёл парализованного Чонвона в чувство.

— Иди к себе.

Просьба. Приказ. Разрешение. Чонвон не мог понять, что именно это было, но беспрекословно послушался. Только в дверях вздёрнул голову, взглянул на выходящего следом сенатора так, будто смотрел в последний раз. Светлые глаза не горели решительностью, наоборот, сквозили отрешённостью, но по его застывшему лицу Чонвон решил, что тот знает, что делает. Хотел в это верить.

(🎵) : Sleep Token — Emergence

Когда Хисын с выдержанным достоинством спустился вниз, дворецкий уже удерживал князя на пороге. Его длинные волосы косами лежали на плечах, жемчужно-голубой ханбок оттенял цвет кожи — чуть более смуглый, чем естественный для вампиров тон. Тот факт, что Ян Инсон не заставил отпрыска отращивать волосы и облачаться в устаревшую одежду, отдавая дань традициям, на самом деле во многом говорил о его снисхождении к своему сыну.

— Сенатор Ли, — князь Ян поприветствовал его первым, склонившись в коротком поклоне. В то же время сопровождающий его слуга согнулся на девяносто градусов и замер в таком положении.

— Князь.

По-хорошему поклон Хисына должен был быть чуть глубже — это то немногое, на чём аристократы условились с Советом после того, как тот ограничил их полномочия. Но сенатор вернул ему тот же неглубокий поклон, с упоением наблюдая, как дёргаются губы князя.

Он играл с огнём и прекрасно это понимал.

Казалось, с появлением хозяина дворецкий наконец выдохнул. Он сделал приглашающий жест рукой в сторону столовой, и Хисын отзеркалил его, натянув на лицо холодную политическую улыбку, словно Чонвон был куском земли, которую им предстояло поделить.

На столе стоял лишь один бокал. Пустой. И пакет заменителя рядом.

Князь Ян замер перед столом. Несколько секунд он словно решал, как отреагировать: сдержаться или не стоит, сохранить достоинство или послать его к чёрту. Но дело в том, что его достоинство Ли Хисын уже втоптал в грязь, уничтожил чередой незначительных с виду жестов ещё до того, как он переступил порог особняка.

— Это неуважение, — голос князя напоминал тихий рокот, в нём звучала угроза, представляющая ту же опасность, что селевой поток.

— Вы в моём доме, князь. Без приглашения, — напомнил сенатор. В его голосе звенели ледяные иглы. — Прошу простить, но я оказываю Вам соответствующий приём.

Ян Инсон медленно развернулся. Каждое его движение сквозило опасностью, дыхание накаляло атмосферу, волновало воздух вокруг, и если бы не конфликт, из-за которого они здесь собрались, Хисын бы искренне восхитился его вампирской натурой. Чонвону было в кого уродиться образцовым вампиром. Потому что клан Ян претендовал на чистейшую кровь, и каждый его потомок прекрасно об этом знал.

Князь перекатывался с носка на пятку, словно пытался убедить себя стоять на месте. Слуга искоса поглядывал на него с беспокойством, очевидно, лихорадочно соображая, что ему следует предпринять, если тот решит показать сенатору свою неудержимую ярость. Но складки у рта, что выдавали презрение к происходящему, вдруг пропали. Лицо замерло каменной маской терпения, и голос, в котором всего несколько мгновений назад, подобно лаве в жерле вулкана, клокотала ярость, теперь сквозил холодным равнодушием:

— Верните мне моего ребёнка, и я закрою глаза на то неуважение, что Вы ко мне проявили. Ваше будущее не пострадает.

— Правда? — хмыкнул сенатор. — Как интересно. Не знал, что моё будущее зависит от Вас, князь. Знаете, я бы с радостью... Вот только Чонвон не хочет возвращаться домой.

На самом деле, Хисын ещё всё ещё мог прикинуться непричастным, но рано или поздно правду пришлось бы раскрыть. И он предпочитал сделать это рано. Не потому, что желал получить снохождение князя, а потому, что подобный ход оставлял ему больше места для манёвра.

Губы князя снова дёрнулись, на этот раз обнажив оскал сжатых белоснежных зубов. То ли так подействовало имя его ребёнка, произнесённое устами чужака для их семьи, то ли дело было всего лишь в том, он явился, уже будучи взвинченным до предела. Он знал, чем чреват эмоциональный взрыв. Вероятно, все Яны об этом знали, и потому с детства их наверняка учили, что в высшем обществе максимуме подобных эмоций не место. Другой вопрос в том, считал ли Ян Инсон, что он находится в высшем обществе сейчас?

— Он не в том положении, чтобы что-то хотеть!

— Аристократия изжила себя, — Хисын вскинул голову, взглянув на князя с вызовом. — Чонвон — образец своего вида в нынешнем поколении. Вы должны гордиться тем, что произвели на свет такого представителя. Дайте ему перенять от рода Ян лучшее, что в вас есть, а не ограничивайте, следуя глупым правилам. Его подростковый возраст проходит в пределах нормы, как физически, так и психически.

— Рассуждает безродное подобие вампира, не знающее ничего о чистоте крови, — фыркнул князь. — Не тебе учить меня воспитывать моих детей.

— Разумеется, нет, — сенатор не обратил внимания ни на оскорбления, ни на переход на личности. Наоборот, был рад, что князь наконец оставил формальности. — Я лишь пытаюсь дать Вам понять, что в поведении Чонвона нет ничего противоестественного. Сорвите цепи традиций, дайте ему немного свободы, и он вырастет в вампира ничем не хуже Вас. Зависит ли чистота крови от поклонения тому, что давно потеряло актуальность в нашем обществе?

— Ваше общество не имеет связи с общиной аристократов! Мы живём так, как считаем правильным, не пытаясь вас перевоспитать. Так с чего вы решили, что имеете право воспитывать нас и помыкать нашими детьми?! Хочешь вырастить себе преемника?

— Ни в коем случае, — Хисын склонил голову в притворной покорности. — Лишь хочу продемонстрировать ему, что жизнь бывает другой и горизонтов в ней больше, чем Вы готовы ему показать.

— Под твоим началом Чонвон лишь окончательно отобьётся от рук! Он и так сделал достаточно для того, чтобы очернить имя нашего рода, — зашипел князь. Казалось, ещё немного и он сорвётся с места, оттолкнёт сенатора и сам отправится в недра его особняка на поиски своего сына.

— Я хочу его увидеть, — добавил князь, понизив голос. В нём больше не звучала угроза, только глухая безысходность, и Хисын вдруг впервые подумал о том, что перед ним стоит родитель, который стал таковым с большим трудом. Что Ян Инсон действительно пришёл за ребёнком, всего лишь за ребёнком, а не за инструментом, который делал его имя чище и звонче.

— Если бы он хотел видеть Вас, то стоял бы рядом со мной. Посмотрите, что Вы наделали… Ваш ребёнок сбегает из дома, прячется и даже отказывается выходить к Вам, когда Вы приехали исключительно из-за него. Кто из вас на самом деле очерняет род, князь Ян? Подумайте. Я в силах придать эту ситуацию огласке и похоронить Ваше имя.

Не было плана. Не было никаких договорённостей. И, возможно, сейчас Ли Хисын доломал то, что можно было отстроить, что Чонвон хотел бы отстроить, если не сейчас, то, может быть, позже. Возможно, сейчас в глазах Ян Инсона они стали сообщниками. Но Ли Хисын сказал лишь то, что считал нужным сказать.

— Вы не получите то, ради чего затеяли это, — внезапно укутавшее его спокойствие и возвращение в этикет не на шутку поразило Хисына. Казалось, он почти видел эти призрачные облака невозмутимости, что кутали его плечи. 

— Уверены ли Вы, что у меня правда есть корыстный мотив?

— У всех он есть, — покачал головой князь. — Такие уж мы существа. Чонвон умный ребёнок. У Вас не выйдет запудрить ему голову, и в конце концов он поймёт, что сделал неправильный выбор. Я дам ему ту свободу, которой он желает. Доброй ночи, сенатор Ли.

Ян Инсон покинул пределы его особняка, но холодное, презрительное «сенатор Ли» ещё долго звенело в голове. Как оскорбление. Как приговор. Словно одним этим словом князь пригвоздил его к месту, отрубил руки и ноги, отрезав путь к вершине. Он надеялся вывести Яна на эмоции, а в итоге, казалось, сам был близок к тому, чтобы рвать и метать.  

Сжав губы в тонкую линию, Хисын долго смотрел на дверь, что захлопнулась за чужой спиной, и чувствовал себя проигравшим на своей же территории, хотя сделал всё для того, чтобы этого не допустить.

продолжение > https://telegra.ph/in-silence-pt2-10-30