I'm gonna tell you right now, they're all I'm thinkin' about

I'm gonna tell you right now, they're all I'm thinkin' about

webssster
TW: au, twin!хонджун, рейтинг за секс, громкий секс, анальный секс, трисам, двойное проникновение, последующий уход, упоминание алкоголя

Сонхва запрокидывает голову, вливая в себя очередной шот «Кровавой Мэри». Остатки красного алкогольного напитка оседает небольшим слоем на стенках прозрачной рюмки, чтобы чуть позже стечь вниз, образовывая небольшое скопление на самом дне. Это, кажется, седьмой…или восьмой по счету — Сонхва потерялся в цифрах подобно алкоголю в его крови, где на каждый сантиметр приходится потеря ясности. Много и быстро – коктейль отдавал в голову, пробегая туманам, как на рассвете. Сонхва ненавидел томатный сок и не любил крепкий алкоголь, но вливал ненавистный шот раз за разом, потому что не терпелось, потому что внутри все сводило от жуткого чувства, которое он хоть как-то пытался заглушить внутри себя. Это был не зуд, как при нервах, а скорее жар, разливающийся маленькими кусочками лавы по внутренностям – мелко, но метко.

Алкоголь – ужасный способ забыться, но Сонхва нуждался в каждом тяжелом шоте, который щекотал его горло, и в каждом малейшем помутнение в сознании. Навязчиво. Все было так навязчиво, что он не понимал своего места здесь. Все его мысли раз за разом возвращались к одному и тому же вечеру. Вечеру, который перевернул его мир.

Сонхва только расстался со своим парнем. Это были не самые хорошие отношения, которые он когда-либо имел, но он был привязан. Это, наверное, было самым худшим чувством – осознавать, что лучше уйти, но продолжать верить тупой привязанности, которая, словно тисками, оставляла тебя на одном месте. И ты подчинялся, глупо так, но всегда верно, как пес. Оставался на месте, как одинокая лодка во время шторма, как открытая мишень во время стрельбы — всегда здесь, всегда на месте, пока вокруг происходило что-то. Нужно было уходить, но все мысли держались за мысль «а вдруг нет?». А вдруг все наладится? Сонхва знал, что им всегда было сложно: до чёртиков упрямые и тяжелые на характер они почти всегда находили способ упрекнуть друг друга в чем-то; это было подобно катаклизму, который медленно приближался, предсказуемый и слишком явный, но они верили, что, может быть, все будет иначе. Иначе не было, но они были глупцами. Сонхва работал на полную ставку в офис центре уже много лет и был вполне доволен своей работой, а он вечно менял работы и порой профессии в поисках себя. И если по-началу это было весело и даже немного увлекательно, потому, хэй, где еще можно встретить такого «разностороннего человека» рядом с собой, то потом Сонхва приелось вечное скитание, дни без работы и выживание только на его средства. Он не был груб и собирался вкладываться в отношения, но порой этот груз ответственности давил на него, разрушая своими тяжелыми стенами. Сонхва предпочитал покой и вечера дома, а не тусовки и частые поездки куда-нибудь. Их стиль одежды был разным, их взгляды на жизнь были разными. Черт возьми, они даже не смогли договориться о графике уборки и мытья посуды спустя месяцы совместной жизни. Сонхва был разочарован. Отношения, которые казались ему сказочными по-началу, стали раздражать его и приносить лишь хлопоты. Сонхва понял, что потерял все, что выстраивал так долго. Он сдался: не хотелось больше идти на уступки, возвращаться домой, лишь бы утонуть в чужих объятиях, получать поцелуи перед сном или по утрам, видеть чужое лицо каждый божий день, слышать голос, который стал хуже звучания скрипа, и хоть что-то делать для этого человека.

Сонхва был по горло сыт этими отношениями, которые тянули его на дно не хуже балласта.

А еще…Сонхва не чувствовал полного удовлетворения в сексе. Да, похоже, он был одержим или чересчур похотлив в этом плане – можете осудит его — но почти всегда он оставался не до конца удовлетворенным. Всегда было мало, несмотря на то, что их секс был довольно неплох и порой разнообразен настолько, что выходил за рамки «привычно». И все с его подачи. У Сонхва были порой жадные интересы касаемо собственного удовлетворения, и он хотел, чтобы его партнер полностью удовлетворил их.

Сонхва сам заявил обо всем: о разрыве, о переезде из его квартиры, о том, что чувствовал в последнее время. Он был ужасен, как никогда не хотел бы, но из него лилась грязь, которую он всегда сдерживал в себя, выстроив плотную стену. Сонхва больше не хотел мараться сам, только если это сделает кто-то еще, и все это всплыло. Карты на стол, а следом ругань, громкие слова и прощание.

Жалел ли он? Сонхва не знает точно. Теперь уже определённо ничего не знает…

Горячие руки скользили по его телу, интуитивно касаясь приятных мест сквозь одежду, и неутомимо продолжали свой путь, словно искали что-то , пытались нащупать драгоценное сокровище среди спрятанных препятствий — путешествие длинною в секунды ожидания. Сонхва чувствовал их жар, разливающийся по телу от каждого одинокого касания, их силу при касаниях, пусть она была и не такой внушительной. Но для него, чувствительного и распалённого всего парой фраз, все казалось слишком тяжёлым, словно зашкаливающий спидометр, когда ты вжимал газ в пол. Это было грубо, как если бы с ним намерено обращались небрежно и даже отстранено, но приятно. Жар смешивался с нажатиями до боли и грубостью, будто так и нужно, будто коктейль, который он заказал и был готов с удовольствием выпить. Сонхва знал, что это приведет к скручиванию спирали внутри него, знал, что заставит его постепенно развалиться, если руки продолжат так касаться его.
Ему так нравилась грубость вперемешку с жаром, что он не мог удержаться. Сонхва был ненасытен — он уже говорил это — и даже сейчас, когда руки буквально были по всему телу, ему нужно было еще. Он уверен, он хотел бы еще. Сколько угодно, главное, чтобы все продолжалось вот так вот.

Расставание хоть и было неизбежным, но заставило его потерять нервы. Сначала пришло облегчение. Наверное, так и нужно было. Сонхва почувствовал, будто груз, тревожащий его все это время, наконец покинул плечи, заставив их расслабиться спустя долгое время. Он буквально чувствовал это. Дышать стало немного легче, словно ему открыли окно на свежий воздух, перестав мучить изоляцией от внешнего мира. Он расправил плечи, как подабается человеку, подобно ему, и наконец смог увидеть этот мир без искажения.

Отношения повлияли на него, и он хотел вкусить чувство свободы.

Сонхва чувствовал себя свободно, будто парил на небесах. Горячие ладони касались его оголенной груди, растирая бледную и бархатную кожу. Рубашка слетела с плеч с чужой подачи и валялась где-то рядом — Сонхва мог дотянуться до нее рукой, если бы еще немного постарался, но он не хотел. Ему было так все равно, что если она горела, он бы даже не обратил внимание: ему было плохо от касаний, терзающих его. Потом ладони ощущались на талии, щупая и трогая ее. Сонхва знает, что она довольно изящна, что многие, с кем он спал, говорили о том, что она привлекает внимание. В конце концов, он занимался в зале и уделял внимание своему телу. Но чувствовать, как жар окутывает и ее, как сжимает, царапает кожу, было новым чувством. Это было захватывающе.
Сонхва прогнулся в спине, проглотив томный вздох, когда пальцы прокрутили горошинку его соска между собой. Это заставило его дернуться, словно от резко удара, и попытаться тут же взять себя в руки. Сонхва чувствовал себя сопляком, но руки…эти бесконечно горячие руки касались его везде, они словно пробрались под кожу, допытывая его изнутри. Ловкие пальцы прокручивали сосок, играя с ним, как с ненужной погремушкой, терзая слишком небрежно для чувствительной кожи, но рука все еще была на талии, словно нашла там свое место. Сонхва готов был скулить от этого — он был настоящим плаксой — но это именно то, чего ему не хватало все это время. Сонхва чувствовал, что теперь ему наконец достаточно того, что он испытывает. Слишком много, чтобы он мог принять, но то, что надо.
Беспощадно. Его трогали и тут и там, словно игрались, но, черт возьми, ему нравилось.

Потом Сонхва столкнулся с самим собой. Это была одна из тех неприятных встреч, когда твои гнилые мысли наконец появляются у тебя в голове, ощущая привкус долгожданной свободы. Это никогда не сулило чем-то хорошим, надо признать, и они всегда появлялись в наиболее худший момент.

Сонхва столкнулся с грязью внутри себя. Он злился на всех: на себя, на мир, на их разрушенные отношение, на свое бессилие, на пустой дом, на него. Лавина, как в высокий горах, захватывала его, но вместо холода он ощущал закипающую злость, которая проламывала его черепную коробку, резала ножом кожу. Сонхва хотелось отмыться, стереть с себя всю грязь, но сколько бы мочалкой он не водил, ему было недостаточно. Растертая до кровавых следов кожа все еще ощущалось с примесью черной тьмы изнутри. Он закипал, как чертов чайник, и все еще тер кожу, хотя это было больно. Сонхва не сдавался, желая выдохнуть.

Его кожа горела от того, насколько сильно он поддался злости внутри себя. Он был виновен во всем. Все, что произошло — только его вина, и он знал это.

Сонхва чувствовал, как горел. Он был словно на адском котле, готовый вот-вот отправиться в самые недра, где горят самые дерзкие и опасные костры этого мира. Его кожа сгорала. Ему было феерически хорошо.
И все это только от прикосновений к нему.

Потом вернулись мысли ностальгии. Его накал эмоций стих, словно потушенная спичка, и дым растворился среди появившегося свежего воздуха вокруг. Теперь его, казалось, было слишком много, что легкие не справлялись.

Сонхва возвращался в пустую квартиру. Тут было тихо и одиноко. Он даже свет не включал, чтобы лишний раз напомнить о своей беспомощности сейчас. Он был жалок, таким, каким никогда бы не хотел себя видеть. Настоящий сопляк. Сонхва ужинал и завтракал в тишине. Оплаченный интернет и тв-программы не звучали. Он оставался один на один с остатками своей злости и растущим одиночеством. Сонхва слышал только тишину. Не было голоса, который встречает или провожает его, который зовёт его перекусить. Не было глупых шуток и тихого смеха рядом. Сонхва погрузился в то, к чему спешил.

Ему не понравилось.

Сонхва раз за разом открывал телефон и смотрел на теперь уже пустой чат в мессенджере. Проверял журнал звонков и чужие публикации в сети. Знал, что глупый и никчемный, но не останавливался. Он жалел себя и позволял делать это.

Наконец начали проскальзывать мысли о том, что нужно было сделать все по-другому. Нужно было поговорить, проработать их проблемы, попытаться, черт возьми, решить хоть что-нибудь. Может, тогда все получилось бы, может, тогда Сонхва не пришлось бы быть мудаком. Хотелось вернуть все назад. Все, что было. Сонхва готов был бы идти на уступки и сдаться.

Ему просто нужно было быть чуть лучше. Если бы он только попытался сделать что-то, а не рубить с греча…

К рукам на его теле добавились еще и губы. Чуть влажные и любопытные они исследовали его шею, совершая пробный заест. Соски горели от стимуляции, и Сонхва чувствовал легчу боль в этом; руки бесконечно сжимали, касались его, словно ребенок, который так впервые исследует мир, а губы пока были единственным, что относилось к нему мягко.
Сонхва желал, чтобы его растерзали, словно игрушку. Он готов был выть от того, как сильно ему хотелось этого.
Сонхва готов был принять грубость и небрежность по отношению к нему, он готов был умолять об этом, словно плакса. Ему нравились руки на теле, растиравшие кожу, бесконечно ласкающие его пусть и в грубой форме, пальцы, которые трогали соски, будто развлекаясь с игрушкой, губы, которые начали так мягко, но потом присоединились к остальному — кусали, посасывали и оттягивали, будто ели его. Сонхва принимал все без остатка.
Не могло быть остатка этого, потому что ему всегда было мало.
Сонхва наслаждался жаром, выгибался в спине и позволял вздохам срываться с губ. Он тяжело дышал, и его грудь сходила с ума, как и его глупый мозг. Сонхва не мог описать это чувство, но это было хорошо. Хорошо лишь от того, что его трогали, целовали — простые действия, которые заставляли его быть настоящим капризным парнем.
Он был таким.

Сонхва больше не проверял, что происходило в чужой жизни. Он не следил за его соцсетями, не смотрел истории и не спрашивал общих знакомых. Теперь стало не очень важно, что происходило с тем человеком, от которого он сам ушел. Настало время наконец забыть его спустя долгие дни ненависти и злости к своим поступкам. Отвратительное послевкусие, как после дешёвых конфет или испорченного вина, стояло в горле. Он всегда его ощущал: когда ел, когда спал, когда ходил на работу или выглядывал в окно. Почему оно всегда было рядом? Почему Сонхва не мог от него избавиться? Он не знал.

Сонхва взял побольше работы, даже таскал ее домой. В конце месяца получал награду «работник месяца» из-за этого, но даже не обратил внимание. Он погрузился в уныние. Хотелось прежнего тепла, человека рядом. Хотелось все назад, тогда, может быть, Сонхва чувствовал бы себя удовлетворенным. Он мог быть лучше, если бы вернул все назад.

Сонхва ненавидел уныние. Сонхва ненавидел свое состояние, но продолжал быть в нем. Оно поглотило его, словно черная дыра, и забрало без остатка в свои глубины. Он не всплывал — не хотел.

Нужно было с этим что-то делать.

Сонхва даже не заметил, когда с него стащили штаны. Светло-синие джинсы любимого прямого кроя валялись где-то рядом — чуть дальше, чем рубашка, и в теории Сонхва мог дотянуть до них. Но он не обращал на это внимание.
Сонхва был оголен. Почти полностью, если не считать нижнего белья, но он чувствовал себя раздетым.
Руки были везде, они словно присосались к нему, желая растерзать, потрогать все, что только могут. Сонхва не был против.
Сонхва выгнул спину, сжимая в руках простынь, словно она могла помочь ему ослабить напор, словно разделяла с ним все напряжение. Горячие губы и ловкий язык прошлись по его соскам, чередуя один за другим, играясь в своем темпе. Они посасывали, лизали, как котенок, и почти готовы были съесть целиком. Сонхва не был против этого. Руки шарили по оголённым бедрам, успокаивая их дрожь, сжимали нежную кожу на внутренней части. Потом там появились острые зубы, оставляющие следы, и Сонхва почувствовал, как ему стало плохо от этого. Он дрожал так, как не думал, что мог только от одних касаний. Его член даже не тронули, его не разрабатывали пальцами, но он все равно ощущал себя на грани своей выдержки.
Медленно. Все шло медленно, и Сонхва удавалось вкусить каждый кусок, словно от торта. Но он ничего не мог поделать с тем, что хотел сделать один целый укус.
— Пожалуйста…— это было первое хныканье за вечер, которое он произнес. Сонхва чувствовал стыд от того, как ужасно он звучал, но ничего нельзя было поделать с тем, что он ощущал. Это как резать провод на бомбе, не зная правильного ответа.

Уныние медленно затягивало его. Сонхва тонул, будто на глубине, не сумев нащупать дна — беспросветно, и горько понимал, что не может прийти в себя. Голова разумно подкидывала идеи, пытаясь помочь, может, направить на правильный путь, но боль в сердце останавливала. Она тормозила, подобно тени, тянущейся назад, и Сонхва желал, словно Данко, вырвать сердце и наконец осветить путь.

Кажется, это было больно. Сонхва наконец осознал ту боль, о которой всегда говорят во время расставания. Он понял это на своей шкуре. И это не тот опыт, с которым он хотел иметь дело.

— Пожалуйста, что? — на ухо, подобно змее, прошептал голос. Сонхва все еще не мог разлить его — он пытался в первый этот раз. Он не осознавал, кто с ним говорить, но было все равно. Он острых углов томного и сексуального голоса хотелось заскулить, просить еще больше, чтобы сойти за плаксу. Сонхва готов быть, кем угодно, лишь бы ему продолжали отвечать этот голос.
Его тело непроизвольно задрожало, выдавая его с головой — сводило с ума. Сонхва требовалось время, чтобы в его пустой голове сформировалось какое-то подобие здравых мыслей. Внутри была каша — все превратилось в труху, как при ударе молотка.
— Детка, — сильная ладонь хватает его за скулы, сжимая до боли и неприятно сводящего ощущения, и заставляет смотреть в карие, потемневшие от горевшего огня внутри глаза, — тебе стоит отвечать, если с тобой говорят.
Сонхва и слова не мог вымолвить, смотря в эти сквозящие огнём и похоть глаза, перекрывающие весь вид; он не мог смотреть куда-то, кроме них. Зрительный контакт уничтожал его, будто лепестки цветка, которые разлетаются по сильному ветру.
— Я хочу еще, — хнычет Сонхва, — мне так мало. Я хочу почувствовать все внутри себя, хочу, хочу еще, пожалуйста. Я не могу сдерживаться, это становится невыносимым.
— Такой милашка, когда хнычешь, — карие глаза смеются над ним, — почему бы не согласиться на это?

Со временем Сонхва понемногу удалось справиться со всем давлением вокруг себя. Это было ошеломляюще наконец вздохнуть вот так вот легко без оглядки на прошлое, на свою злость и эмоции. В груди будто зацвели цветы, пока немного тусклые и не очень красивые, но в этот раз уже по-настоящему свободные.

Сонхва будто взлетел вольной птицей.

Жизнь постепенно начало возвращаться к тому, с чего он начинал. По утрам не было так одиноко, завтрак в тишине не вызывал капли слёз на его покрасневших щеках, вечер в одиночестве становился даже расслаблением после долгого дня, наполненного шумом и суетой окружающего мира, а квартира вновь стало домом.

Сонхва выдохнул спустя время.

Сердцебиение Сонхва учащается, когда руки скользят от его лодыжек вверх по ногам, пока они не сжимает его бедра и мучительно не оттягивают кожу, причиняя легкую боль. Макушка с двойным цветом волос — черным и белым — наклоняется достаточно близко, чтобы Сонхва почувствовал его выдох на своем члене, и это то, что заставляет его вздрогнуть. Он мало что может, кроме как цепляться за простынь изо всех сил. Он никогда не привлекал к себе такого внимания, это почти ошеломляет, но он также уверен, что мог бы умереть от этого — слишком много. Сонхва вздрагивает на постели, издавая хриплый стон, когда язык обводит его покрасневшую головку, сжимая ее губами, словно чупа-чупс. Требуется не так много времени, прежде чем горячий рот поглощает его во весь рост, и рука вновь скользит от бедра по верхней части ее части и вниз, к его заднице.
Хуже становится, когда горячие губы вновь облизывают его чувствительную грудь, прежде чем начать откровенно сосать и целовать бутон.
Сонхва бьется в агонии, сходя с ума от всех ощущений.

Вылазка в клуб была спонтанной. Сонхва просто хотел развлечься в пятницу вечером, проводя время не в четырёх стенах своего дома за просмотром очередного шоу, а где-нибудь, где можно хорошо выпить и немного повеселиться. Может, если ему повезет, он найдет себе кого-нибудь на ночь. Ему бы не помешал хороший член тогда, когда он не может достаточно удовлетворить себя самостоятельно.

Сонхва не думал, что может найти что-то большее.

Вес члена на языке был ощутим. Сонхва посасывал головку, брал глубже и больше, словно был рождён для того, что бы сосать член. Он облизывал выступающие вены, головку, выделяющую смазку прямо ему на язык, словно чупа-чупс, и заглытывал все больше. Сонхва заводил член за щеку, когда брал перерыв или пытался избавить от неудобной позы — он чуть привстал на постели, пытаясь дотянуться до того, кто стоял рядом с ним на коленях — и пробовал не давиться, когда головка упиралась ему в горло. Звуки, которые он издавал были мерзкими и мокрыми, а Сонхва делал все только хуже, причмокивая и постанывая, словно развратный и ненасытный, даже когда ему засунули член за щеку. Его тело горело от избытка ощущений, но он пытался не сдаться и показать видимость того, что он не сопляк. Сонхва никогда так сильно не желал засунуть себе за щеку член, высасывая из него всю душу, не желал, чтобы жар от рук распространился везде: по телу, внутри него. Это было необходимо, словно кислород, словно его еда в данный момент. Он нуждался во всем, что ему дают и, как плакса, требовал еще.
Сонхва пытался заглотнуть глубже, пока не уткнулся носом в лобок, дыша через нос. Его волосы на затылке стягивала ладонь, вынуждая держаться в таком положении все то время, что он мог. Сонхва поднял глаза, сталкиваясь с жестоким взглядом карих глаз, которые внимательно следили за ним в полумраке. Они переливались похотью, искрами огня, но не его пламенем, как с глазами до этого. Почти чёрные, отличные от карих, они заставляли его замереть на месте, словно послушную игрушку.
По его щекам текли слезы, скапливаясь в уголках глаз, Сонхва пальцами вцепился в чужие бедро. Его горло горело и белело от всех резких ударов, от грубого обращения.

Сонхва выпил уже третий коктейль. Кажется, в последний раз это был «Секс на пляже» — до чего иронично. Он был расстроен тем, что не мог выловить нужную рыбку среди толпы народа и что те, кто подходили к нему сами, не были достаточно хороши, чтобы Сонхва захотел с ними познакомиться. Он едва ли смотрел на их лица или на то, как они любезничали с ним: ему нужен был хороший секс сегодня и только. Это всегда было скучно — вот так искать себе кого-то — поэтому Сонхва ненавидел подобные моменты своего одиночества. Как ему вообще узнать, насколько хорош человек в постели или насколько его член утроит аппетит Сонхва? Это было так глупо и скучно, он даже не хотел связываться с этим.

Сонхва соскучился за все то время, что приходил в себя после расставания, именно за регулярным и хорошим сексом, который заставлял его чувствовать себя лучше. Он уже упоминал, что довольно распутен в этом плане, но, кажется, не уточнил, насколько сильно. Сонхва был любителем жаркого и громкого секса, чтобы его отымели так, что его конечности не слушались, продолжая дрожать. Ему нужно было что-то подобное, иначе он не чувствовал себя хорошо. Нет, конечно, порой он любил нежный секс, особенно приятным утром по выходным или в дни особенного настроение, но больше он любил, когда с ним обращались грубо. Сонхва чувствовал себя игрушкой, и это приносило ему удовольствие.

И где же ему найти такой секс? Он понятие не имеет.

Толстые пальцы (они короче, чем у Сонхва, но в ширину достаточно хороши) нажимает внутрь. Сначала они продвигаются медленно, потихоньку засовывая первый сустав пальца за край губ Сонхва, но скольжение проходит легко. Из-за смазки и возбуждения вскоре половина его пальца оказывается внутри, и Сонхва стонет. Это приятно, прошло так много времени с тех пор, как у него что -то было внутри, и его сердце учащенно от осознания того, что происходит.
Сонхва вновь возвращается к тому, что засовывает себе за щеку член, слыша хриплые стоны и ругань, когда головка касается его стенки. Он водит языком по всей длине, до которой добирается в таком положение, и сосет усерднее, чем когда-либо. Делать это, пока в него активно вторгаются, не опускаясь до нежных и осторожных движений, еще сложнее. Сонхва только и может, что дрожать, постанывая вокруг члена, как развратный и испорченный парень, кем он и является. Он жалок, пока его растягивают пальцы, пока он сосет член, словно чупа-чупс, не пытаясь оставить грубость по отношению к себе.

Сонхва замечает двухцветную макушку волос совершенно случайно, когда возвращается за своим четвертым коктейлем. Его шелковая черная рубашка немного прилипла к коже после танцпола, на котором он был и немного повеселился тем, что танцевал вместе с людьми. Сонхва заказывает что-то на усмотрение бармена и цепляет парня недалеко от него. Черный цвет его волос переливается бликами, а белый утопает в ярких неоновых цветах. Он выглядит расслабленным и даже немного скучающим, что даже удивительно, будто такой красавчик не нашел себе здесь кого-нибудь. Сонхва готов повеселиться с ним, даже если его член не сильно устроит.

Парень замечает его взгляд, оглядывая с ног до головы, и слегка ухмыляется уголками губ. Сонхва знает, что сегодня повеселиться с ним.

Или не только с ним?

— Тебе нравится, детка? — два пальца с ускорением таранит его дырочку, заставляя смазку мерзко хлюпать, словно ботинок под дождем, и Сонхва только сильнее дрожит от ощущений.
Продолжать в нормальном темпе двигать языком, заглатывать по горле сложно, и чужая ладонь сжимает его волосы на затылке, оттягивая голову, чтобы в собственном темпе двигаться. Сонхва одной рукой опирается на постель, находя в этом часть опоры, как в сооружениях красивых и высоких зданий, а другой цепляется за бедро. Он может лишь невнятно простонать от того темпа, с которым его атакуют с двух сторон, и поддаться вперед, глубже насаживаясь на пальцы.
— Так жадно глотаешь все. Даже занятно, как только удалось тебя найти, правда? — ладонь скользит по его бедру, мягко кончиками пальцев касаясь оскорбленной кожи. Это сильно граничит с теми ощущениями, которые он испытывает, пока его внутренности таранят в несдержанном и порой грубом темпе. Это вызывает мурашки по коже.
Сонхва чувствует слезы на своих щеках, которые жестоко обжигают бледную кожу.

Сонхва нравится взгляд этого парня. Он представился Хонджуном, и его голос звучит необычно, но приятно среди льющихся басов и громкой музыки. Хонджун смотрит внимательно, читает его тело и в его глазах разливается пламя огня, которое разгорается среди бесконечного карего тумана там. Его черты лица острые, чередующиеся с чем-то более плавным и спокойным; такие, которые обычно легко назвать «красивые» или «прекрасные».

Сонхва нравится то, что он видит.

А еще то, что Хонджун будто читает его, отвечает на весь флирт и не брезгует делать что-то такое в ответ. Они ведут себя беззаботно в многолюдном клубе, пытаясь выиграть собственную игру посреди многолюдного клуба.

Сонхва знает, что повеселиться сегодня.

И когда Хонджун знакомить Сонхва со своим братом, то все встает на свои места. Перед ним братья Ким. Братья-близнецы, кто имеет почти идентичную внешность, но разные характеры в одежде. Они смотрятся совершенно по-разному на фоне друг друга, что если бы не их одинаковые лица, сложно было опознать в них что-то схожее. Даже голос, когда они оба говорят с Сонхва, разит различием.

Две стороны одно, если так угодно.

У Хонджуна волосы двухцветные, уложенные более небрежно и скорее всего второпях. Одежда местами мятая и большая для его фигуры, но подходящая этому хитрому и соблазнительному характеру, как никогда.

У Джунхона волосы ярко-красные, сливающиеся с диодами клуба, но, надо признать, одежда более спокойная и даже немного классическая: рубашка, брюки и легкая ветровка. Он смотрит более отстранённо, не так цепко, как сам Хонджун, и кажется тем, кто почти не заинтересован в происходящем, но Сонхва улавливает его слегка любопытный взгляд на себе каждый раз, когда он пытается флиртовать с Хонджуном.

К чему все идет? Кажется, это сумасшествие

Это, блять, безумие, по его личным прикидкам.

>>>>продолжение


Report Page