accrescence (pt.2)

предыдущая > https://telegra.ph/accrescence-pt1-11-16

Разогнувшись из причудливого реверанса, Чонвон по привычке вздёрнул голову. К счастью, Карская была слишком увлечена разговором с сенатором, чтобы обратить внимание на его дерзость. Она удостоила его взглядом лишь один раз — тогда, когда Хисын мельком упомянул в разговоре его имя, что звучало одинаково на всех языках, и положил ладонь ему на плечо. Чонвон подумал, что герцогине не был бы интересен даже его отец, не говоря уже о его скромной персоне. По сравнению с местной аристократией Ли Хисын, конечно, был куда более лакомым кусочком.

Ян не был уверен, но рост Вацлавы Карской, кажется, превышал два метра. Она угрожающе возвышалась над ними двумя, словно огромная величественная горгулья. Острые, хищные черты лица были щедро припудрены белилами. Светлые волосы с серебряной проседью на висках, стянутые в тугую причёску на затылке, могли бы сделать её почти блёклой, если бы не губы, алеющие посреди лица так, словно она только что насытилась кровью и не успела вытереть рот. В глубине её взгляда, подчёркнутого глубоким чёрным макияжем, мерцали жёлтые искры, выдавая в герцогине провидицу. Несмотря на седину, та выглядела довольно молодо... Нет, не так. Оковы возраста рушились под напором её властности и статности, но Чонвон вдруг подумал, что Карская уступает сенатору Ли по красоте и изяществу. Впрочем, он не мог с уверенностью сказать, стремилась ли она к ним на самом деле.

Поняв, что он уже неприлично долго пялится на орлиный нос герцогини, Чонвон опустил глаза. И только тогда заметил, что рядом с ней, теряясь на фоне её величия, стоит кое-кто ещё. Кто-то, кто, казалось, всё это время неотрывно смотрел на него и ждал, когда его заметят. Вампир почти доставал Карской до плеча, был выше него и явно выше сенатора, но даже так всё равно терялся на фоне чужой громоздкой ауры. Стоило их глазам встретиться, как глаза напротив тут же полыхнули жёлтым, взгляд расфокусировался и подёрнулся дымкой. Всего доля секунды. А потом он понизил голос так, чтобы его услышал только Чонвон:

— Добро пожаловать, князь.

На мгновение Ян утратил дар речи.

— Я… Я не князь, — нахмурился он.

— Но ты станешь им однажды, — возразил тот.

Означало ли это, что с нынешним князем случится что-то, что вынудит его оставить пост? Чонвон знал отца несгибаемым и всепоглощающим, трудно было представить, что с ним могло что-то произойти, что он мог.. умереть, исчезнуть. Эта мысль ужасающе кольнула изнутри.

Вампир отступил от Карской на шаг в сторону, отделился от её всепоглощающего присутствия и бросил на Чонвона загадочный взгляд, словно звал последовать за собой. Его зализанные назад волосы, что до сих пор сливались с полумраком, от этого движения неестественно сверкнули в свете тусклых ламп; на шее качнулся безразмерный длинный галстук. Ли Хисын был прав — до его красных волос здесь никому не будет дела. Разве что придерутся к их растрёпанности.

Ян вздёрнул голову, попытался привлечь внимание Хисына, что до сих пор беседовал с герцогиней так, словно они были старыми друзьями и весь приём был затеян только ради его прихода. За его спиной уже скопилась небольшая толпа ожидающих своей очереди. Вампиры перешёптывались, хмурились, вонзали взгляды ему в спину и осуждающе глядели на саму хозяйку. И сенатор, и герцогиня прекрасно это чувствовали, но не спешили обрывать разговор. Чонвон не хотел, чтобы старший вампир терял его из виду, и не хотел терять его из виду сам, поэтому решился на безрассудство. Он коснулся его руки.

Незаметное для других движение тут же привлекло внимание Хисына. Тот скосил взгляд, медленно моргнул с намёком дать им ещё пару секунд, а затем сжал его пальцы. От этого тайного для всех жеста Чонвон перестал дышать, только и мог, что рассматривать их сплетённые руки.

Через минуту, когда Ли распрощался с герцогиней, Чонвон вдруг понял, что всё это время они общались на французском. Хисын отпустил его руку, прошёл в банкетный зал, укутанный в узорчатую фиолетовую парчу, и обвёл взглядом знакомые лица корейской элиты. Его появление приковало к себе взгляды всех присутствующих. Одни давились напитками из своих бокалов, другие сглатывали слишком тяжело, третьи просто таращились на него в немом удивлении. Никто из вампиров не ждал здесь появления сенатора. И каждый раз, когда его взгляд, словно нож, проходился по официантам, те пристыженно опускали глаза или озирались по сторонам, будто искали, куда спрятать напичканные полными бокалами подносы. В зале густым маревом стоял запах крови. Свежей, живой не более часа назад. Чонвона замутило — вкушать его в чистом виде в такой концентрации ему ещё не приходилось. Зрачки расширились. Его затрясло. Ян уцепился за руку сенатора в надежде, что тот сможет его остановить прежде, чем ему сорвёт голову.

— Что здесь происходит? — Ли Хисын метнул холодный взгляд в сторону желтоглазого вампира, второго хозяина вечера, что всё это время преследовал их, словно тень, и его голос, угрожающе тихий, немного привёл Чонвона в чувство.

— Прошу прощения, сенатор Ли. Ни я, ни госпожа Вацлава не отвечали за напитки. Когда вскрылось, было поздно что-то менять… Что я могу сейчас сделать для Вас?

Хисын покачал головой:

— Я не буду портить вечер вашего воссоединения, Сонхун. Но я жду, что ты отправишь мне список гостей и имена тех, кто отвечал за организацию питания. Все вампиры, находящиеся под эгидой Совета, будут наказаны. А пока… — он приложил палец к губам, и те дрогнули в пугающей улыбке. — Пусть развлекаются. Что касается того, что ты можешь сделать сейчас, — Хисын попытался аккуратно расцепить пальцы Чонвона, но те мёртвой хваткой вцепились в бархат его костюма. — Будешь присматривать за ним. Отвечаешь головой.

— Но мне ещё петь! — воскликнул вампир резче, чем следовало бы.

— Вернёшь его мне перед выступлением, — отрезал сенатор. Последнее слово осталось за ним. Хозяин вечера не мог ему возразить, да и не хотел, уж больно он был заинтересован в его юном спутнике.

Ли Хисын опустил взгляд, приподнял лицо Чонвона за подбородок, заставив юного вампира посмотреть на себя. Зрачки в глазах напротив почти затопили собой светлую радужку, подрагивали, выдавая возбуждение; в их черноте отражалось слабое мерцание ламп.

— Чонвон, — он обвёл его лицо ладонью, зачесал назад волосы со лба. Больше Хисын ничего не сказал. Только долго смотрел ему в глаза, пока зрачок не уменьшился до нормального размера и дыхание не перестало прерываться хрипами.

— Мастер… — судорожно выдохнул Чонвон. Мёртвая хватка разжалась, но Ян не спешил отпускать его рукав, жадно вглядывался в глаза цвета селадона. Боялся.

— Всё будет в порядке, ты не сорвёшься, — заверил его Хисын. — Если не хочешь, то не сорвёшься.

Сглотнув, Чонвон кивнул. Стоило чёрному бархату выскользнуть из его пальцев, а спине сенатора раствориться в толпе, как хозяин вечера тут же подхватил Яна под локоть и потянул за собой наверх, подальше от заполненного запахом крови банкетного зала.

Вжавшись лопатками в прохладный чёрный мрамор колонны, Чонвон взглядом буравил чужую спину. В нескольких шагах от него желтоглазый вампир опирался на перила балкона и рассматривал раскинутый под домом сад сухих безжизненных кустарников. Ян подозревал, что жизнь в них была отравлена намеренно, а не спала глубоко внутри в ожидании весны.

Вампир перед ним выглядел старше него, но младше Ли Хисына. Прикинуть его возраст в человеческих годах Чонвон не смог бы даже примерно, в этой шкале он ориентировался крайне плохо. Но в том, что хозяин вечера некогда был человеком, чей облик навеки застыл во времени, он даже не сомневался. Было в его запахе что-то особенное. В запахе, во взгляде, в манерах. Даже спектр его эмоций, казалось, был шире. Ян не знал, как к нему обращаться, стоит ли выдерживать этикет… И в конце концов вновь решил им пренебречь.

— Кто ты такой? — не выдержал он.

И пусть это могло прозвучать грубо, но ранее хозяин вечера интересовался им с искренностью и любопытством. Вряд ли он хотел, чтобы Чонвон его превозносил.

— А как он меня представил? — поинтересовался тот, оглянувшись на гостя через плечо. В свете свечей, что горели в зале за их спинами, его глаза напоминали жидкое золото. — «Искра жизни» Серафин? Матчество тоже добавил?

— Не знаю, что это, — дёрнул бровью Чонвон. — Он говорил о Серафине по пути сюда, но разве в зале он не назвал тебя иначе?

— Да, потому что это моё имя, моё настоящее имя. Я здесь родился, здесь умер и здесь же получил шанс на вторую жизнь. Пак Сонхун, — представился он запоздало. — Серафин Вацлавович Карский, Обращённый Провидец, один возможный процент из ста… — протянул Пак с кривой усмешкой. Его взгляд помрачнел: — Это всё притворство.

Притворство. Вампиры его обожали.

— И чего ты хотел от меня?

Вместо ответа Сонхун задал встречный вопрос:

— Ты не переносишь кровь?

— Я… — Чонвон запнулся, желание сдерзить утонуло в желании ответить на вопрос. — Я пытаюсь перейти на заменитель.

— Ты же явно аристократ, даже если пытаешься спрятать это под другой личной, — нахмурился Пак. — Эта одежда и привычки…

Впрочем, развивать тему он не стал, перескочил:

— Чего я от тебя хотел? Ты не похож на тех, кто собирается здесь из года в год, — он втянул воздух сквозь зубы и прищурился, разглядывая его лицо. — Я даже не знаю, кто ты. Тебя не было в списке приглашённых, я прав?

— Меня не должно было здесь быть, — подтвердил Чонвон. — До сих пор не понимаю, почему он меня взял.

— В каких вы отношениях? — живо и без стеснения поинтересовался Сонхун. Не только появление юного аристократа здесь было из ряда вон выходящим, но и его сопровождение тоже. Пак как-то пытался вникнуть в устройство новой власти — та как раз сменилась на его веку, поэтому предположительно должно было быть проще… Но единственное, что он точно уяснил: теперь аристократы почти не покидали своих обжитых территорий, а их разногласия с Советом напоминали натянутые смертоносные струны. Княжич под покровительством сенатора-звезды телеэкранов? Нонсенс. Ни один князь добровольно не отдал бы своего ребёнка под покровительство вампира иных взглядов.

— А в каких отношениях вы? — выплюнул Чонвон в ответ. — С Карской.

В отличие от него Сонхун не смутился и с той же живостью ответил на вопрос:

— Во многих… В разных. Не все из них постоянны. Ты знал, что у обращённых и чистокровных разная физиология? Я вот не знал. Ну, мне и не было положено до обращения, — хмыкнул он. — В общем, у обращённых… У нас есть половое влечение, а у чистокровных его почти нет. Для вас секс не развлечение, а лишь обязанность, не самый приятный этап, который нужно преодолеть для продолжения рода. Иногда я думаю о том, что кто-то из нас бракованный… Иногда мысли приводят меня к тому, что это я… — протянул Пак, уставившись в небо каким-то обречённым взглядом. 

Чонвон не знал, как на это реагировать. Он никогда даже не задумывался о том, каких трудов могло стоить его рождение. Казалось, Сонхун был искренне опечален фактом различий между ним и герцогиней (по крайне мере, Чонвон так предположил), когда юному аристократу в принципе не было знакомо проявление печали. Что он мог ему ответить? Тем более, сейчас он думал о другом. Ли Хисын называл его образцом… Что же он всё-таки имел в виду? Бракованный… Может, он тоже на самом деле бракованный?

— Ты странный, — бесцветно бросил Чонвон.

В ответ Сонхун хмыкнул, а затем рассмеялся в небо:

— Да, странный. Всё вокруг стремится напомнить мне, что я не настоящий вампир и настоящим мне никогда не стать. За 250 лет я так и не смог к этому привыкнуть.

Он оттолкнулся от перил, приблизился. Непостоянство его поведения могло напугать, но отступать было некуда — чёрный мрамор колонны преграждал путь. Вместо с тем Чонвон остался на месте потому, что глубоко внутри понимал — Пак Сонхун интересен ему не меньше. Может, не в самом хорошем смысле, но всё же.

— Из всех, кто собрался здесь сегодня, я почему-то подумал, что ты ко мне ближе всех. Если не по возрасту, то по духу. Или наоборот, — Сонхун пожал плечами и снова отступил, прижался бедром к ограждению и принялся задумчиво изучать длинные носы свои лакированных туфель.

— Разочарован?

— Нет, — тот резко вздёрнул голову, и это движение напугало Чонвона больше, чем его близость. Жидкое золото глаз сверкнуло в далёком пламени свечей, на мгновение сделав его взгляд почти безумным. — В тебе есть что-то, что делает тебя непохожим на них.

Стоит быть честным, Сонхун видел в нём больше, чем «что-то». Компания сенатора — вершина айсберга. Самой глубокой его частью было видение, что накрыло Пака тогда, когда их глаза впервые встретились — хаотичное, смазанное и непонятное. В этом ребёнке было что-то, что цепляло за ту живую часть, что осталась в Сонхуне от человека. В отличие от Вацлавы, он плохо справлялся со своей способностью: в основном его посещали такие видения, которые могли потешить чьё-то самолюбие, они идеально подходили для вечеров в высшем обществе, где каждого второго можно было назвать обладателем раздутого эго. Но сегодняшнее было не из таких. Оно было из настоящих, значимых. Он не мог говорить о нём вслух — будущее менялось каждую секунду, и провидцы были не вправе толковать видения и давать ложные представления, особенно если их об этом не просили. Провидение обрекало их на хранение секретов, что становилось испытанием, которое мог выдержать далеко не каждый. Вацлава рассказывала, как некоторые опрометчиво выкалывали себе глаза, но это так и не лишало их способности видеть.

— Скажешь своё имя?

В отличие от Ли Хисына, Сонхун был настоящим. Может, не простым и понятным, но его человеческая непосредственность и неумение быть тем, за кого его хотели выдать, внушали доверие. Безоговорочное. Поэтому Чонвон без раздумий ответил:

— Ян Чонвон.

— Ян… — протянул Пак, задумчиво постукивая пальцем по носу. — Нет, ты точно аристократ.

— Мало что ли в мире Янов? — оскалился он, на мгновение пожалев о своей откровенности. Впрочем, чего он ожидал? Аристократия была основой общества в прошлом и до сих пор оставалась его неотъемлемой частью, несмотря на уединённость, незаинтересованность в новой политике и нежелание содействовать ей. Любой другой на его месте гордился бы своим происхождением и историей.

— Янов не мало, — кивнул Сонхун. — Но такие, как вы, единственные в своём роде. Я однажды видел Ян Инсона краем глаза. Честно говоря, — он дёрнул головой, — даже стоять в десяти метрах от него было страшно.

— А Ли Хисын? Он не пугает тебя? — вопрос сорвался с языка сам, Чонвон даже не понял, что побудило его спросить. Отмахиваться от своих слов было поздно: желтоглазый вампир подхватил их так быстро, будто всегда мечтал дать ответ на этот вопрос.

— У сенатора Ли другое присутствие, — протянул Сонхун. — Изначально оно почти незаметное, но он будто стремится ослепить, заявить о себе. Он не ставит перед собой цель подмять мир под себя своей аурой, вселить ужас своим появлением. По крайней мере, пока что. Может, в будущем что-то изменится, но сейчас, мне кажется, он жаждет другого.

Чонвон порывался спросить, чего именно, но вопреки желанию вопрос застрял в горле. Тогда он подумал, что не хочет этого знать, особенно после событий сегодняшнего дня.

Сонхун опасно качнулся назад, прогнулся в спине и неестественно свесился вниз с балкона. От взгляда на него по спине пробежал холодок, Чонвона передёрнуло. Но тот будто был без костей, его это не беспокоило. С такой причудливой позиции Пак снова посмотрел на небо. Луна уже преодолела наивысшую точку и теперь кренилась вбок.

Сонхун резко распрямился и заторопился:

— Мне скоро на сцену, нужно найти сенатора.

Он схватил юного вампира за локоть и потащил обратно в дом. Дёрнув головой, Чонвон в последний раз позволил дыханию ночи поцеловать его щёки и резко выдохнул, приготовившись нырнуть обратно во всепоглощающее марево крови.

— Что значит, тебе скоро на сцену? — спросил Ян уже на лестнице, когда тот в спешке тащил его по ступеням.

— Я певец, — пояснил Сонхун, оглянувшись на него через плечо. Улыбка, с которой он это произнёс, была настоящей настолько, что у Чонвона свело зубы. — Это то немногое, что мне удалось сохранить после смерти. Мир может стремительно меняться, но некоторые вещи остаются неизменными даже сквозь века. Музыка исцеляет душу. Даже тем, кто души никогда не имел.

Искать сенатора в толпе не пришлось. Стоило им сорваться с последней ступеньки и влететь в банкетный зал, как Чонвон сразу же увидел его. Глаз сам собой зацепился за сияющую фигуру у одного из столиков. В руке сенатор держал бокал, кровь в котором так и осталась нетронутой. Её густой запах, что по-прежнему заполнял воздух, теперь Чонвона уже не так беспокоил. Тогда он позволил себе выдохнуть с некоторым удивлением. Неужели так сработало самовнушение, которым он занимался параллельно с тем, как убивал время наедине с Пак Сонхуном? В таком случае он морально сильнее, чем думал.

По лицу сенатора Чонвон сделал вывод, что Ли Хисыну противно здесь находиться. Этот бокал в руках, натянутая улыбка и незначительные жесты внимания были просто оболочкой, за которой он прятал своё отвращение к происходящему. Стоило этой мысли проскользнуть в голове, как Ян уже не смог от неё отделаться и застыл в потрясении. Неужели он правда так хорошо успел узнать его?

Сонхун оставил его, ускользнул за кулисы сцены, что возвышалась посреди зала, и Чонвон остался стоять у лестницы в одиночестве. Пробираться сквозь толпу только потому, что в её центре стоял Ли Хисын, он бы не стал. Теперь, когда Пак исчез, он почувствовал себя брошенным. Без сенатора он здесь ничего не стоил.

Ян мялся на месте, гипнотизировал его отчаянным взглядом, и Хисын вдруг повернул голову, будто услышал его немую мольбу. Завидев Чонвона, сенатор тут же распрощался с группой разодетых в меха вампиров. По пути он не глядя оставил нетронутый бокал на подносе проходящего мимо официанта. Между тем, как их глаза встретились, и тем, как ладонь сенатора скользнула по его волосам, прошло меньше половины минуты. Чонвон даже не успел опомниться.

— Хочешь остаться? — тихо спросил Хисын. В его вопросе Ян различил плохо скрытое желание поскорее покинуть этот праздник. Как бы там ни было, сенатору нужна была весомая причина покинуть вечер, а Чонвон, ребёнок, становился хорошим прикрытием. Вот почему Хисын его взял…

Взгляд дёрнулся к сцене. Где-то там Пак Сонхун готовился к выходу. В то же время Ли Хисын возвышался над ним, вынуждая будто против воли дать один-единственный ответ, когда Чонвон на самом деле хотел бы задержаться, чтобы посмотреть.

Он уже открыл рот, чтобы ответить, как желание дать заветное для сенатора «нет», сдавливающее мозг со всех сторон, вдруг пропало.

— Посмотрим выступление и поедем, — заключил старший вампир. Чонвон в удивлении вздёрнул голову, но тот уже отвёл взгляд и отвернулся к сцене. В тот же миг тусклый свет в зале погас, не дав Яну рассмотреть его выражение лица.

Он посмотрел в сторону сцены — туда, где сконцентрировался вновь вспыхнувший свет. Пак Сонхун стоял в тонких белых лучах и призрачно светился, словно был соткан из лунного сияния. Остальной зал погрузился во мрак, и на мгновение юному вампиру показалось, что он перестал существовать, пока искрящиеся жёлтым глаза не обвели зрителей внимательным взглядом.

До сих пор Чонвон слышал только традиционную музыку, что играла в поместье, или неоклассический инструментал, который звучал в стенах особняка сенатора. Представлений о современном звучании у него не было. Смог ли Пак Сонхун показать ему мир, частью которого Чонвон был, но никогда не видел? Ян не был в этом уверен. По крайней мере, мир, который тот ему показал, не имел никакого отношения к нынешней реальности — он был создан специально для собравшихся здесь в его честь.

Пак Сонхун опережал своё время. Вампиры знали, что держат будущее в своих руках; они не боялись экспериментировать, быть новаторами в том, что люди (и не только люди, но и некоторые сородичи) считали дикостью. Чонвон слушал его с замершим дыханием, не осознавая, с какой силой сжимает чужую ладонь. Хисын не был против, он и сам слушал Серафина (сейчас его хотелось называть именно так) с восхищением. На какой-то миг — всего один момент, быстро затерявшийся среди прочих — Чонвону показалось, что он знает, каково это, когда сердце в груди бьётся. Волшебный, завораживающий голос Пака заполнял его тело до краёв, топил в себе, как сокрушительная водная стихия. Вампир.. не мог быть способен на такое. Ключевую роль в его исполнении играли не талант и не опыт, а то, что когда-то он был человеком. Он был не просто новатором, он был диковинкой сам по себе. Пак Сонхун умудрялся думать о том, что он бракованный… Но прямо сейчас он имел власть над всеми, кто стоял перед ним.

Его голос оборвался резко, словно сирена наконец вонзилась в глотку своей завороженной её пением жертвы, но это ничуть не испортило впечатление, только потрясло ещё больше, оглушило, ввергнув в оцепенение. Холод гулял под рёбрами. Был ли это могильный холод зала или нечто потустороннее, призванное голосом Пак Сонхуна, — не имело значения. Чонвон не был уверен насчёт исцеления, но прямо сейчас он чувствовал себя полностью обнажённым, раздетым до самых костей.

— Гении должны жить вечно, — гордый, громогласный голос герцогини разрушил чары, вывел гостей из оцепенения. Первые робкие аплодисменты превратились в шквал оваций. Ли Хисын тоже не остался в стороне, подарив Паку несколько глухих хлопков.

— Понравилось? — он перевёл взгляд на Чонвона. Тот открыл было рот, чтобы ответить, он от сухости едва ли мог шевелить языком. Он просто кивнул — очарованно, потрясённо, потерянно.

— Поедем?

Ещё один кивок в ответ. Чонвон лёгкой рукой уже привычно взялся за поданный ему локоть, и они направились к выходу так же, как и вошли. Покидая вечер Карской вслед за старшим вампиром, он обернулся, чтобы попрощаться с новым знакомым хотя бы взглядом. Не успел. Герцогиня утянула «искру своей жизни» за импровизированные кулисы, в скрытый от посторонних глаз уголок. Но со своего места Чонвон отчётливо увидел, как Вацлава наклонилась, чтобы Сонхун мог её поцеловать.

Обратная дорога в особняк душила своей тишиной. Чонвон хмуро пялился на свои ботинки, изредка бесцельно поправляя рюши на груди. Хисын поглядывал на него с беспокойством, но Ян будто вовсе не чувствовал его взглядов, был полностью погружён в себя, сосредоточен на чём-то, что заставляло его двигать бровями и губами так, будто он вёл диалог у себя в голове.

Дома Чонвон молча поднялся наверх. Сенатор переглянулся с дворецким и покачал головой в ответ на его вопросительный взгляд. Хисын ожидал, что вечер хотя бы немного разгрузит юного вампира, но сейчас нехотя готов был признать, что Ян Инсон прав. Не ему воспитывать его ребёнка. Он ведь не знал о Чонвоне почти ничего, и даже то, что было известно, стоило ставить под сомнение.

И всё же сенатор считал, что взять его с собой было правильным решением. Так Чонвон хотя бы не провёл эти часы в тишине, наедине со своими мыслями, и эффект бы сохранился, если бы между завершением представления и дорогой до машины не произошло нечто, что его разрушило.

— Подготовить для Вас ванну? — неуверенно предложил дворецкий. Всё это время он не решался подать голос, потому что Хисын неподвижно стоял у двери и смотрел на лестницу, где Чонвона уже давно не было.

— А? — он проморгался.

— Ванна, господин.

— Да. Да, пожалуйста, — с этими словами сенатор тяжело сдвинулся с места, словно все годы его жизни внезапно дали о себе знать, и побрёл наверх.

Какое-то время дворецкий стоял у подножия лестницы, глядя ему вслед. С начала вечера сенатор вёл себя странно. До сих пор он, казалось, был готов ко всему, ловил каждое слово, произнесённое в его присутствии, но впервые на памяти прислуги хозяин… Нет, не расслабился. Потерялся. Дворецкий перевёл взгляд на бюст, возвышающийся меж пролётами. Мраморная копия Ли Хисына посмотрела на него в ответ с привычным, идеально высеченным в мраморе равнодушием. Только тогда он заставил себя сдвинуться с места. Вечно спокойный, нейтральный к внешним делам дом накрыло холодной пеленой волнений. Визит князя Ян уже не играл роли — этот холод шёл изнутри, образуя ледяную корку поверх того, что сложно сдержать одним лишь тонким слоем льда.

Когда Хисын, завёрнутый в халат после ванной, спустился в кабинет с намерением отвлечься под тяжёлый звук виолончели, Чонвон уже ждал его там. Он сидел в том же кресле, что и всегда. Взглянув на него, сенатор подумал, что это кресло навсегда останется его местом, даже если юный вампир покинет этот дом.

Чонвон сидел с прямой спиной, сдвинув ноги и положив руки на колени, напряжённый до предела, так, словно в чём-то провинился, понимал это, но не собирался признавать. Он так и не переоделся. Сейчас эта рубашка, в которую Хисын сам же нарядил его, показалась сенатору нелепой. Чонвон не был создан для ханбоков — по крайней мере, не для тех устаревших моделей, — но европейская вычурность ему тоже не подходила.

— В чём дело, mon lapin? — сенатор замер на середине кабинета. Присутствие Чонвона сгущало воздух, он не смел приближаться к нему, будто они поменялись местами и гостем теперь был сам Ли Хисын.

Ян поднял на него неестественно блестящие глаза, тяжело сглотнул и с большим усилием мотнул головой в попытке прогнать наваждение.

— Плохо себя чувствуешь? — Хисын наконец сдвинулся с места, подался вперёд, опустился на пол рядом с креслом и накрыл ладонью его руки, сцепленные поверх коленей.

— Что мешает тебе звать меня по имени? — голос трещал от сдерживаемых слёз, надвигающийся срыв висел над ними волной, угрожающей вот-вот обрушиться и похоронить под собой.

— Чонвон, — тут же исправился Хисын. Меньше всего он хотел, чтобы события вечера повторились.

В ответ на своё имя тот вдруг рывком подался вперёд, завис в сантиметре от его лица, опалив дыханием губы. Зрачки подрагивали от возбуждения. Чонвон уловил, как глаза сенатора на мгновения расширились в удивлении, но тот не отстранился, даже не дёрнулся. Тогда он прикрыл глаза и потянулся к его губам с намерением стереть оставшиеся между ними миллиметры, полагая, что происходящее между ними можно сравнить с отношениями между Карской и продуктом её милосердия.

Он был слишком наивен.

Хисын приложил большой палец поперёк приоткрытого рта и прижался к нему губами. Нос сенатора на мгновение ткнулся Чонвону в щёку, дыхание пробежало вниз по коже, сорвав последний предохранитель внутри. Ян дёрнулся, чтобы высвободиться из лёгкой хватки, но палец только сильнее надавил на кожу, прижав губы к зубам. Ли Хисын… Он ему отказывал.

Сенатор отстранился, полагая, что этого хватит. Но единственная лазейка, которую он смог найти в этой ситуации, чтобы успокоить ребёнка, разверзлась пропастью под ногами.

— Нет!

Глаза напротив вспыхнули. Чонвон схватил его за ворот, притянул к себе в надежде урвать настоящий поцелуй, даже если силой… И наткнулся губами на холод чужой ладони. Хисын выставил между ними руку и, прикрыв ему рот, не позволил себя поцеловать.

Чонвон потрясённо уставился на него, и Хисын скорее почувствовал, что ошибся, чем понял это по-настоящему.

— Почему? — взмолился Ян, его сухие губы царапнули ладонь. — Почему-почему-почему!? — отчаяние переросло в бешенство. Он тряхнул старшего вампира за ворот и тут же оттолкнул от себя, с болью вглядываясь в его лицо. Ничего нового, всё то же снисхождение под плёнкой жалости. — Почему?.. — повторил Чонвон одними губами.

— Это неправильно, — Хисын поднялся. Он по-прежнему продолжал смотреть Яну в глаза, но одно это движение резко напомнило Чонвону об их разнице. Разнице во всём, от возраста до происхождения, которую не могли стереть ни несколько недель, ни даже несколько лет в одном доме. — Ты ещё ребёнок.

— Почему тебя вообще волнует, что правильно, а что нет?! — крик взвился к потолку, облетел кабинет и погас отголосками в его уголках.

Хисын опасливо скосил взгляд, когда по затылку пробежал холодок от открывшейся за спиной пасти пространства. Она схлопнулась почти сразу, но в кабинет успел хлынуть запах озона, и воздух задрожал, на мгновение сделавшись таким хрупким, что мог треснуть от любого вдоха. Чонвон пошатнулся, схватившись рукой за шею, где от напряжения вздулась вена. Он задыхался от бессильной злости, а сам даже не знал, на кого злиться: на свою глупость или на Ли Хисына.

— Чонвон, — снова позвал старший. Ужас внутри него мешался с восхищением, они сковывали тело в равной степени, но он всё равно нашёл в себе силы заговорить, хотел постараться стабилизировать ситуацию.

Ян не слышал. Жгучие слёзы застилали глаза, грозясь вот-вот позорно скатиться по щекам. Собственное имя, впервые произнесённое им с таким трепетом, даже со страхом, разъедало изнутри как серебро. Лучше бы сейчас он промолчал. — Чонвон, посмотри на меня, — Хисын протянул к нему руку, хотел приласкать, утереть слёзы, но тот в новом приступе ярости отбросил её, вскочил с кресла и извернулся, чтобы старший не смог прикоснуться.

— Не трогай меня!

Слёзы крупными каплями сорвались на ковёр. Глаза горели. Была ли это обида, боль, что-то другое или всё сразу — Хисын не мог разобрать, для него подростковый период закончился слишком давно, чтобы помнить все эти чувства.

— Чонвон! — он предпринял ещё одну попытку дозваться. Взгляд, которым Ян наградил его в ответ, заставил сенатора невольно оцепенеть.

Кровь — не вода. Её следы не скрыть под новыми привычками, её природу не спрятать за другим фасадом. Лицом Чонвона на сенатора смотрел Ян Инсон. Среди прочего вихря эмоций Хисын отчётливо прочитал в его глазах единственное, что он мог понять. Ненависть. Он был уверен, что смог бы выдержать этот взгляд от всех представителей Дома Ян, но Чонвон словно пронзил его серебряным копьём насквозь, не оставив возможности пошевелиться. Хисын подумал, что поглощать эту ненависть своим присутствием, сводить её на «нет» только для того, чтобы сделать из ребёнка гибкую, подающуюся его воздействию массу, чтобы подавить его гнев ради своего спокойствия, будет неправильно.

Рука, что тянулась к Чонвону всё это время, безвольно повисла вдоль тела. Убедившись, что сенатор больше не намерен останавливать его или приближаться, Ян выскочил за дверь.

Способность соображать вернулась тогда, когда он бездумно взлетел вверх по лестнице и из-за пелены слёз чуть не сшиб бюст. Мраморная голова пошатнулась на постаменте, опасно накренилась, и Чонвон чудом успел предотвратить падение, обхватив её руками. Жгучие слёзы остыли, изредка срывались с подбородка холодными каплями. Злость теперь мешалась с чувством вины и каплей стыда, эта смесь душила в два раза сильнее.

Больно.

Он пристроил бюст обратно на постамент и бессильно ткнулся лбом в холодный лоб статуи.

Почему…

Чонвон провёл по высеченному из мрамора лицу рукой, бездумно принялся обводить его черты кончиком пальца и вглядываться в неживые, каменные глаза замутнённым от слёз взглядом.

Почему же так больно..?

Палец замер, обрисовав линию челюсти. Чонвон заключил холодное лицо в ладони, наклонился ближе и поцеловал бюст, языком ткнувшись в плотно сомкнутые мраморные губы. Хотя бы так… Пусть это случится хотя бы так.

Боль отступила. По щеке скатилась слеза, и Чонвон пообещал себе, что она станет последней. Он понимал, что заигрался, и вот к чему привёл его бунт. Оставаться здесь больше нельзя. Пора возвращаться. Вероятно, ничего не изменится. В стенах поместья по-прежнему будут грохотать ссоры. Он по-прежнему будет обвинять отца в несправедливости. Не изменит своего отношения к гордой аристократии и закостенелым устоям, особенно теперь, когда Ли Хисын показал, что может быть по-другому. Он не станет примерным наследником на радость семье... Он сделает так, что родне придётся с ним считаться. Даже если в конце концов ему придётся стать пятном позора, выжженном на фамильном древе Дома Ян.