accrescence (pt.1)

Последствия конфликта с Домом Ян висели над особняком словно грозовая туча. Чонвон пока не мог понять, как они проявляются, не мог вычислить следующий ход отца, но очень хотел это сделать, потому что во взгляде Ли Хисына временами читалась просьба. Будучи немой, она звучала в голове подобно удару грома. За пределами особняка происходило что-то, что изматывало сенатора, и Чонвон стал замечать, что музыка по утрам теперь не звучала долго. Ли Хисын всё чаще уходил спать, оставляя его на растерзание собственных мыслей. Эта пытка ненадолго прерывалась за ужином, но потом возобновлялась с новой силой, потому что сенатор уходил на работу, оставляя за собой шлейф тяжёлого аромата, а слуги по-прежнему смотрели на мальчишку как на пустое место. Если бы тот же дворецкий снизошёл до простого разговора, Чонвон бы, вероятно, чувствовал себя лучше. Но они все молчали.

Предрассветную тишину нарушил топот, что сотряс весь дом. Дверь в спальню распахнулась, звук удара о стену поглотило ковром. Ли Хисын равнодушно взглянул на происходящее поверх книги. На пороге, в попытке подавить друг друга, спутались два тела.

— Господин, — выдохнул дворецкий с некоторым отчаянием, — я пытался его остановить, но он совершенно не-

Оценив ситуацию, Хисын остановил его коротким взмахом ладони, и дворецкий тут же замолчал, покорно склонив голову. Чонвон, которого тот удерживал за плечи, дёрнулся, рванулся вперёд, но хватка, которой дворецкий пытался удержать юного вампира за порогом спальни, нисколько не ослабла. Чонвон не сдавался, продолжал безуспешно вырываться, стреляя ненавистными взглядами в сторону старшего вампира, будто это он приказал скрутить его.

— Руки, — предупредил сенатор.

Дворецкий  тут же отнял руки, словно обжёгся одним этим словом. По инерции Чонвон чуть не грохнулся на пол, но сумел устоять. Почувствовав свободу, он тут же перешагнул порог, воинственно глядя сенатору в глаза. От подобной дерзости у дворецкого скрипнули стиснутые зубы, но Хисын дёрнул уголком губ в намёке на улыбку — в присутствии прислуги он редко позволял себе больше.

— Что случилось? — сенатор обратился к Чонвону, и его голос подействовал словно успокаивающая колыбельная. Ян застыл на середине между кроватью и дверью, когда тот пригвоздил его к полу следующим вопросом: — Тебе страшно?

Скосив взгляд на дворецкого, что статуей замер за спиной, Чонвон задумался над ответом. В присутствии прислуги — ни чужой, ни своей — он бы ни за что не признал этого вслух. До сих пор он не прибегал ко сну, но да, с визитом отца в особняк было просто-напросто страшно оставаться одному в комнате и бодрствовать, пока хозяин дома пользовался возможностями своего организма и спал. Ян-ван был способен на многое, и, честно говоря, Чонвон совсем не хотел расширять список его возможностей. Он уже перечитал всё, что было ему интересно, и даже то, что совсем не интересовало. Оставшаяся треть книг была на французском, оценить их содержание Ян бы не смог, даже если бы постарался, а в остальном развлечений в особняке было крайне мало. Обычно свободное время юный аристократ тратил на образование, но Ли Хисын был слишком занят, чтобы уделять ему всё своё время, и в этом доме Чонвон оказался предоставлен сам себе. Он даже не знал, что ему нравится, чтобы занять себя.

— Непривычно, — ответил он в конце концов, прекрасно зная, что сенатор видит его насквозь.

— Останешься на ночь? — предложил Хисын, отложив книгу.

За спиной юного аристократа дворецкий на мгновение вытаращил на него глаза, потом спешно отвёл взгляд и прижал тыльную сторону ладони ко рту. Ребёнок в доме каждый день открывал хозяина с новой стороны. Он не видел в этом ничего хорошего, наоборот, сенатор раскрывался лишь более пугающей фигурой.

— А можно? — спросил Ян. В голос предательской змейкой проскользнула надежда.

— Конечно.

Хисын подвинулся вбок, освобождая место рядом с собой. Чонвон оглянулся, смерил прислугу колючим, выжидающим взглядом, потому что не хотел в его присутствии даже приближаться к кровати. За его спиной сенатор, вероятно, подал тому какой-то знак: дворецкий поклонился и послушно отступил во мрак коридора, прикрыв за собой дверь. Тогда Чонвон без страха преодолел оставшееся расстояние и забрался на чужую кровать. Хисын заботливо подоткнул одну из подушек ему под голову, и юный вампир, поёрзав какое-то время, наконец устроился у него под боком.

Сенатор снова вернулся к книге. Чонвон взглянул на него снизу, изучающе скользнул взглядом по его фигуре: выточенный профиль, подсвеченный мягким светом прикроватной лампы, сияющая серебром тонкая оправа очков на переносице, изгиб шеи, исчезающий под воротом кремовой шёлковой пижамы, книга с названием на французском языке… Он чувствовал, что его глаза горят при взгляде на старшего вампира, но не понимал, почему именно. Это пугало.

Чужая рука мягко скользнула по волосам, пальцы запутались в красных прядях, словно сенатор чувствовал все его внутренние колебания. Поглощённый созерцанием, Чонвон вздрогнул от неожиданности, но Хисын не стал убирать руку, вместо этого прошептав:

— Тише-тише, mon lapin.

Напряжение, что только что пронзило тело резкими вспышками, также внезапно исчезло. После неловкой паузы Чонвон толкнулся головой ему в ладонь, как кот. Ему надоело играть в недотрогу и выставлять напоказ свои колючки. Дома последний раз его обнимали полвека назад — тогда, когда, по мнению Янов, возраст ещё позволял нежность в адрес детей. Он не хотел сражаться против сенатора, как сражался против всего мира. И недоверие, что имело место быть совсем недавно, теперь обернулось тем, что рядом с Хисыном он мог позволить себе ненадолго расслабиться.

— Почитать тебе?

Голова под ладонью активно закивала. В тот момент Чонвона не заботило то, что он ни слова не знает по-французски, он просто хотел слушать голос сенатора, растворяться в нём, как кубик льда растворяется в горячем вине. Рука Хисына продолжила перебирать его волосы. Он бормотал что-то на незнакомом ему языке, убаюкивал своим голосом. Всё это время Чонвон думал, что французский лишь увлечение, что все эти книги в доме — не более чем декорация, атрибут, как те же зеркала, что всё это — ещё одна попытка стать ближе к аристократии — не по здешним меркам, но по европейским. Он ошибся. Возможно, это было то немногое настоящее в Хисыне, что было трудно различить за всем этим слоем кричащей роскоши и притворства. Сенатор владел французским так же, как Чонвон владел родным языком. Слушая его беглое чтение, Ян был более чем уверен, что тот понимает смысл прочитанного.

Мягкий хлопок сомкнутой книги выдернул Чонвона из состояния транса. Хисын отложил книгу на тумбочку, положил приткнутую под спину подушку и опустился рядом. Они оказались лицом к лицу друг к другу. Волосы всё ещё щекотало там, где сенатор касался их, словно они продолжали жить своей жизнью, пытаясь запомнить и воспроизвести движение его ладони.

— Умеешь запускать перезагрузку?

На самом деле не было необходимости в том, чтобы шептать. Они могли разговаривать громко, могли переговариваться вполголоса, но всё равно выбрали шёпот, чтобы сохранить… Что? Магию момента? Чонвон бы назвал это интимностью.

В ответ на вопрос он покачал головой. Тогда холодный палец сенатора упёрся ему в лоб.

— Не думай. Сосредоточься на чём-то внешнем.

Он наверняка имел в виду своё прикосновение, но вместо этого Чонвон стеклянными глазами уставился ему в лицо.

— Дыши, — напомнил старший вампир. Чонвон тут же послушно втянул воздух полной грудью.

— Обычно рычагом к перезагрузке становится переутомление или боль, — пояснил Хисын, медленно ведя пальцем от середины лба к кончику носа; Чонвон невольно свёл глаза к переносице, — но это не правило. На самом деле вампир может уснуть в любое время, если сосредоточится на чём-то вовне.

К тому моменту, как чужой палец замер на губах, Чонвон уже погружался в дрёму. Лицо сенатора замылилось, глаза сомкнулись, и, выдыхая, он провалился в свой первый сон. Щёлкнула лампа, зашуршала кровать — Хисын выключил свет, поудобнее устроился рядом и тоже сосредоточился на чём-то своём…

Чонвон проснулся случайно. Тело, не привыкшее к перезагрузкам, бесцеремонно выбросило его из состояния сна, когда мозг ещё не проснулся. Это было похоже на пребывание в пространстве — в том самом отрезке между двумя порталами, где не было привычных понятий. Ли Хисын спал лицом к нему, его дыхание разнилось по глубине и темпу с его собственным, а его рука обхватывала плечи, невесомо обнимая. Чонвон скользнул взглядом по его лицу. По векам тянулась тонкая паутинка синих сосудов, в уголке глаза прилип кусочек карандаша, за приоткрытыми тонкими бледными губами алел кончик языка. Изучая его лицо, Ян даже не мог предположить, сколько ему лет.

Взгляд, замерший на губах, опасливо дёрнулся, когда Чонвон осознал, куда именно смотрит. Он снова вернулся к соринке в уголке глаза, как к самому безопасному из того, что можно было найти в чужом лице. Всё остальное в Ли Хисыне необъяснимо заставляло его задыхаться. Чонвон даже не знал, может ли прикоснуться к его лицу, чтобы убрать этот засохший кусочек косметики. Сенатор позволял многое, но это было чем-то за гранью, потому что в этот раз не было ни бритвы, ни слоя крема — ничего, что могло бы послужить оправданием необъяснимого желания прикоснуться к нему.

Воздух в лёгких дрожал. Чонвона терзало что-то изнутри, почти болезненное, мучительное, непонятное. И чем дольше он смотрел на это лицо, тем больше это чувство душило его. Взгляд заметался по комнате, пока мозг лихорадочно перебирал возможные варианты, которые могли объяснить происходящее. Может, он заболел? Температуры по ощущениям не было, но ведь не каждая болезнь сопровождается температурой. Или, может, он вообще умирает? Сделал что-то неправильно, пока засыпал, и теперь его тело разрушает себя изнутри. Шторы, ковёр на стене, книга, губы, лампа, шторы, губы, одеяло, соринка под глазом, губы, губы, губы…

Зажав себе рот ладонью, Чонвон в панике выпутался из объятий, едва не свалившись с кровати. Что это, чёрт возьми, такое? Он боялся, что разбудит Хисына резкими движениями, но тот даже не шелохнулся. Рука безжизненно приземлилась на то место, где Чонвон только что лежал.

Ступая босыми ступнями по ковру, он добрался до двери на негнущихся ногах, выскользнул в коридор и тут же сполз по стене. Ян обхватил голову руками, уткнулся лицом в колени. Тело било крупной дрожью, а он даже не понимал, что дрожит, только чувствовал, как по щекам катятся крупные холодные капли, и крик, раздирающий изнутри, хрипом застревает в горле. В таком состоянии его и нашёл дворецкий два часа спустя.

— Княжич Ян? — его обеспокоенный голос тонул в шуме, звеневшем в ушах. В любой другой ситуации Чонвон бы порадовался, что тому не всё равно, но сейчас ему было не до этого. Рука дворецкого нерешительно замерла в сантиметре от плеча. Он так и не решился прикоснуться, вместо этого бесцеремонно ворвался в комнату хозяина.

— Сенатор Ли!

— В чём дело? — Хисын был всё ещё в кровати, но уже не спал. Беспокойство в голосе дворецкого заставило его тут же подорваться с места, не дожидаясь ответа. Мало что могло нарушить размеренный ход течения жизни в этом доме. Значит, причиной могло стать только одно — то, что изначально ему не принадлежало.

Хисын пулей выскочил в коридор и огляделся. Княжич, всегда дерзкий и воинственный, а теперь неожиданно маленький и беззащитный, сидел на полу у его двери и давился беззвучными рыданиями. Молниеносно оценив ситуацию, Хисын под удивлённый взгляд дворецкого присел рядом и протянул к нему руку.

— Чонвон, — он ласково коснулся дрожащего плеча. — Чонвон, посмотри на меня.

Имя, впервые не это глупое прозвище, прорвалось сквозь шум в ушах и обожгло слух. Чонвон резко вскинул голову, в ужасе уставился на Хисына и тут же отпрянул назад так, будто за спиной у него была пропасть, а не стена. Он должен был врезаться головой в стену со всего размаха, возможно, даже надеялся на это, но удар предусмотрительно приглушила чужая ладонь.

— Тшш, — теперь Хисын переместил ладонь ему на щёку, успокаивающе водя пальцем по скуле. Старший вампир вглядывался в воспалённые от слёз глаза, в центре которых словно тающий лёд блестела радужка, и не позволял Чонвону отвести взгляд. Дрожь в теле медленно утихала. Его взгляд наполнял изнутри чем-то тёплым, не таким противным, как солнечный свет, и это тепло вытесняло собой то, что всё это время душило его.

Стоило тому перестать трястись, как сенатор привлёк его к себе и утопил в объятиях, продолжая успокаивающе шептать что-то бессвязное в волосы. Чонвон вцепился в шёлк его ночной рубашки, вжался лбом в плечо и постарался выровнять дыхание.

— Я хочу есть, — прохрипел он, когда наконец почувствовал, что может шевелить языком.

— Принеси пакет, — тут же бросил Хисын дворецкому, имея в виду заменитель. — Нет, стой!

Он на мгновение отвлёкся от ребёнка, обернулся к застывшему в прерванном шаге слуге и поправил себя:

— Неси сумку-холодильник.

— Всю? — удивлённо уточнил тот.

— Да, всё, что есть: все группы и все резус-факторы.

Когда дворецкий вернулся и раскрыл перед Яном, теперь уже почти спокойным, дышащий холодом контейнер, Чонвон с сомнением взглянул на сенатора. Внутри лежали донорские пакеты. Настоящие.

Хисын кивнул, и его лицо в этот момент удивительно смягчилось:

— Бери любой, тебе нужны силы.

Значит, он понимал, что заменитель не способен по-настоящему заменить кровь? Чонвону это было неинтересно. Он пошарил рукой внутри контейнера, перебирая всевозможные пакеты, пока наконец не вытащил со дна третью отрицательную.

Чонвон снова посмотрел на старшего вампира и, получив очередное разрешение, почти вгрызся в пакет. Наконец-то что-то родное, понятное, знакомое.

Пока тот утолял свой голод, Хисын равнодушно взглянул в гущу пакетов, закрыл сумку и, поднявшись, вручил её дворецкому, что всё это время усиленно отводил глаза.

— Что это было? — поинтересовался он вполголоса. Он знал, что хозяин имеет право не отвечать, но сейчас они оба переживали каждый по-своему, потому он надеялся, что Ли Хисын не оставит вопрос без ответа.

— Эмоциональный всплеск, — ответил сенатор даже тише. — Нормальное состояние для подростка. Но он испугался, и это привело к срыву. В такие моменты детей лучше не оставлять наедине с собой, — сомкнув веки, он сжал переносицу пальцами, словно мучился от чувства вины.

— И что послужило причиной? — этот вопрос уже был задан из чистого любопытства.

Хисын промолчал, в сомнениях сминая губы. Не потому, что не знал или не хотел отвечать. Он просто боялся, что слова обретут ещё большую силу, если он произнесёт их вслух. Как проклятие.

Поняв, что не стоит рассчитывать на ответ, дворецкий выдернул сенатора из потока размышлений дежурным вопросом:

— Звонили из временной резиденции герцогини, просят подтвердить Ваш визит. Мне сказать, что Вас не будет? — он указал глазами в сторону Чонвона с намёком, что ребёнка лучше не оставлять одного.

Хисын покачал головой:

— Предупреди, что нас будет двое.

Весь вечер Чонвон таскался за сенатором по пятам, словно был его угрюмой тенью. Он боялся, что тот уйдёт на работу, а Ян не сможет последовать за ним, поэтому выжимал максимум из его общества. Но, кажется, на сегодняшний вечер у Ли Хисына были другие планы. Чонвон сделал такой вывод после того, как тот затратил на макияж глаз больше времени, чем обычно.

— Собирайся, mon lapin. Мы приглашены на вечер к герцогине Карской, — буква «Р» из его уст звучала на французский манер — как горловое мурчание, как бархатный рык крупной кошки.

Хисын захлопнул карманное зеркальце и перевёл взгляд. Нижние веки мерцали таинственным красным, что делал его глаза нефритово-хрупкими. В их глубине не было ничего нового — всё тот же холод и некоторая отстранённость, но почему-то Чонвон почувствовал себя так, словно одним взглядом сенатор пригвоздил его к месту, приказав не шевелиться. Имя, которое тот произносил с беспокойством всего несколько часов назад, снова заменило дурацкое прозвище. Теперь Чонвон даже не был уверен в том, что взаправду слышал его из чужих уст.

— Мы? — переспросил он, скривившись.

— Я приглашён, — дёрнул бровью Хисын. — А ты идёшь со мной.

— Как аксессуар? — тут же оскалился Чонвон, словно только и ждал момента, чтобы спросить.

— Нет, как мой спутник. Я бы не хотел оставлять тебя одного. Тебе не помешает развеяться, — он присел перед креслом, которое Ян оккупировал со дня визита князя, чтобы их глаза оказались на одном уровне. — Никакой аристократии, — пообещал Хисын, предвещая вопрос. — Только сливки общества.

— А аристократы разве не..?

— Я сказал сливки, а не безе, mon lapin, — Хисын улыбнулся уголками губ, встал и протянул ему руку. Невольно Чонвон подумал, что не хотел бы его касаться, но оставлять без внимания жест сенатора он не посмел.

— Уверен, что хочешь показать меня своему высшему обществу с такими волосами и в такой одежде?

— О, я тебя уверяю, за волосы там тебя никто не осудит. Что касается одежды, я уже попросил подготовить для тебя наряд.

В этих словах отчётливо чувствовался подвох. Чонвон лишь убедился в своём предчувствии, когда вслед за сенатором вошёл в свою комнату. На кровати лежал комплект одежды в лучших традициях вкуса Ли Хисына: рубашка с тонким кружевным узором, почти прозрачная и воздушная, как облако, из-за обилия рюш. Кошмар наяву.

— Я это не надену, — сказал Ян настолько твёрдо, насколько мог. Его лицо окаменело: он очень постарался не выдать отвращения и возмущения, что поднимались от стоп леденящей волной.  

Но вся его решительность отстаивать свою позицию растаяла, когда рука старшего вампира ласково скользнула по волосам и вкрадчивый голос шепнул:

— Наденешь.

Хисын развернул его к зеркалу, что всё это время стояло в углу, накрытое покрывалом, а теперь было переставлено на видное место и распахнуло свою зеркальную пасть, словно приглашая пройти сквозь него, как сквозь портал. Зеркало отражало комнату за спиной, отражало одежду Чонвона и одежду сенатора, чьи руки покоились на его плечах, но съедало их лица.

Вопреки законам физики, воображение неожиданно ярко дорисовало бледное мраморное лицо Ли Хисына, ориентируясь лишь на его положение в пространстве. Чонвон потрясённо моргнул, и лицо тут же пропало.

— Помочь?

Рукава шёлковой пижамы в зеркале скользнули вдоль плеч, но, чувствуя его прикосновения, Чонвон на мгновение чётко увидел в отражении белые руки. Сенатор пальцем подцепил край кофты. Мир погас, когда ткань застелила глаза, а затем Ян снова посмотрел перед собой. На месте верхней части тела теперь отражалась только шёлковая пижама старшего вампира.

Хисын будто случайно задел обнажённые плечи, пустив дрожь по телу незначительным прикосновением. Его ладони сперва опустились у основания шеи, чуть надавили и отвели плечи назад, заставив Чонвона непроизвольно вытянуться и выпрямить спину, а теперь намеренно огладили их, скользнув вниз к запястьям. Ян не видел его лица, но на мгновение допустил мысль, что прямо сейчас тот любуется тем, чего он не видит. Любуется им. Его взгляд ложился на кожу раскалённым жидким металлом. Чонвон старался слушать своё тело и, полагаясь на ощущения, следил за движениями его глаз, слушал его дыхание, будто чуть менее ровное, чем обычно. Это длилось недолго, но несколько секунд показались Яну вечностью. За этот короткий промежуток внутри у него что-то пугающе вспыхнуло.

Руки Хисына резко пропали, оставив после себя приятный холод на коже. Он отступил на полшага и шумно втянул воздух. Чонвон не смел шевелиться, боялся даже оборачиваться, опасаясь, что тот заметит… Заметит то физическое, что происходило с его телом.

Теперь старший вампир подал Яну то недоразумение с рюшами. Кружевная рубашка распахнулась за спиной, и Чонвон, болезненно сморщившись, послушно нырнул в рукава. Перед этим он выдал зеркалу максимально искреннюю гримасу отвращения, чтобы оставить его в этой комнате и не портить вечер своим недовольным лицом. В этой одежде он бы ни за что в жизни не захотел увидеть своё отражение: ни полное, ни даже частичное, как сейчас.

— Повернись.

Княжич послушался не сразу и, пока тот не видел, стыдливо опустил глаза в пол. Не дождавшись реакции, Хисын мягко обхватил его за плечи, развернул к себе сам и принялся сосредоточенно застёгивать ему рубашку. Тонкие пальцы медленно сцепляли пуговицы, что прятались в многочисленных оборках; Чонвон вздрагивал всякий раз, когда тот случайно задевал кожу. Закончив, сенатор снова развернул его к зеркалу и похлопал по плечу.

— Давай дальше сам, — с этими словами он направился к двери. — Спускайся, когда будешь готов.

— Мы не опаздываем? — Чонвон прикусил язык, осознав несуразность вопроса. Сам сенатор не был готов к выходу, если не считать макияжа, который вопиюще контрастировал с кремовым шёлком пижамы, создавая диссонанс в голове.

— Я никогда не опаздываю.

По его ответу юный вампир понял, что тот даже не собирается торопиться.

— Дай мне десять минут, — Чонвон предупредил на всякий случай, хотя на самом деле понимал, что времени у него может быть больше.

Ли Хисын оставил его одного, прикрыв за собой дверь. Без его присутствия комната резко показалась пустой.

Чонвон отвернулся от зеркала, неуверенно взглянул на кровать: там, поверх покрывала, лежали шорты и гольфы, самые обычные, но на фоне рубашки это уже не имело значения. Он застыл над ними в раздумьях. Влезть в них заняло бы не больше минуты, но Чонвон не спешил. Тело вело себя странно: горело изнутри, пульсировало, словно требуя чего-то, чего он не мог ему дать. Он осторожно положил руку себе на живот — туда, где стягивался непонятный узел, — повёл ею вниз, коснулся паха. Что-то внутри отозвалось на это касание приятным трепетом. В голове словно сработал аварийный выключатель, напрочь выбив из неё все мысли. Он не хотел думать, хотел только отдаться ощущениям, хотя бы попробовать…

Джинсы опали на пол. Усевшись на кровать, Чонвон откинулся на подушки и, прикусив губу, испуганно уставился перед собой. Он не был уверен в правильности того, что чувствует, и особенно в том, что делает. Прикасаться к себе казалось чем-то запретным — таким, о чём не говорят вслух, о чём не рассказать взрослым, чтобы получить ответ. Преодолев какой-то внутренний барьер, он нырнул рукой под бельё и коснулся себя ещё раз, смелее. На открытое, оголённое прикосновение тело отозвалось волнующей дрожью. Чонвон выдохнул и замер, впервые решившись посмотреть вниз. На вспыхнувшей головке наливалась прозрачная капля. Ян смазал её большим пальцем и, ахнув, дёрнул бёдрами навстречу ладони. Рука неуверенно пришла в движение, скользнула вдоль члена, исследуя каждый миллиметр чувствительной плоти. Он давился тихими вздохами, не позволял себе большего — боялся, что внизу услышат. Или хуже — что Ли Хисын подумает вернуться под каким-то нелепым предлогом и застанет его в таком виде. Прочитает его мысли одним взглядом и-

Да без разницы. Ли Хисын наверняка был красив даже в гневе, даже в отвращении.

Бледное, бесстрастное лицо сенатора… Его подведённые красным глаза… Приоткрытые во сне губы… Вода, струящаяся по спине… Картинки вспыхивали перед глазами одна за другой, утягивали в круговорот безумия, отдавались внутри вспышками, каждая из которых была ярче другой.

Одна из таких вспышек разлилась по всему телу и накрыла с головой. Чонвон поспешно повернулся на бок, чтобы не запачкать рубашку, которую Ли Хисын с таким трепетом одел на него, провёл ладонью вдоль члена последний раз и излился на простыни, уставившись перед собой широко распахнутыми глазами. Он прикусил щёки изнутри, старался дышать через нос, чтобы быстрее восстановить дыхание, и с трудом осознавал, что только что сделал. В голове промелькнула мысль, что Ли Хисын бы тут же забрал назад свои слова о его образцовости, если бы узнал. Но это был секрет. Чонвон бы скорее отрезал себе язык, чем позволил ему узнать.

Стоило дыханию прийти в норму, как Ян заставил себя подняться, механически натянул оставшуюся одежду и на ватных ногах спустился в холл.

Вопреки ожиданиям, сенатор уже ждал его там и тем самым не дал и секунды на передышку.

До сих пор Чонвон думал, что Ли Хисына и его наряды можно описать словом «роскошный», но он ошибался. Роскошным было то, как он оделся сейчас. Чёрный бархат костюма обхватывал тонкое изящное тело, прилегал почти вплотную, подчёркивая все его изгибы. Прорези на плечах плавно перетекали в заострённые наплечники: они не делали его шире или мощнее, наоборот, утончали. По центру груди распахивался вырез, сужающийся ближе к талии, под которым обнажалась белая, усеянная тонкой сетью сосудов кожа. И в довесок, чтобы добить любого, и без того очарованного его видом, цепляясь за края выреза, сияя лунным серебром, от самой шеи и до конца тянулось украшение, напоминающее рыбий скелет.

Чонвон потрясённо застыл. Взгляд невольно скользнул по фигуре сенатора, остановился там, где сужался вырез, где белая кожа снова исчезала под чернотой бархата. Может, он и пытался походить на аристократию во всём, окружал себя соответствующей роскошью, но в этом костюме… В этом образе было что-то его собственное, многогранное и непередаваемое, не вписывающееся ни в одни рамки.

— Всё нормально?

Голос Хисына молотком разбил корку оцепенения. Чонвон потрясённо кивнул, не в силах отвести взгляд от блеска украшения на его груди. Стоять рядом с ним в любом виде — в этой рубашке, в краденой одежде, в ханбоке — казалось нелепым, невозможным. На подкорке зудело желание вернуться в комнату, запереться внутри и больше никогда — никогда — не выходить, не видеть этих линий его тела, не видеть его подведённых глаз… Не видеть Ли Хисына.

— Да… Мастер… — выдохнул он с большими паузами, облизнув пересохшие губы. В первую очередь он хотел убедить в этом себя. — Нормально.

Это прозвучало так фальшиво, что захотелось поморщиться и извиниться. Но сенатор лишь протянул руку к его воротнику и невесомым касанием чуть поправил рюши. Пальцы этой руки были облачены в ажурные кольца на манер когтей. Дёрнув глазами, Чонвон заметил, что на другой руке украшений нет.

— Тогда идём.

— Вацлава Карская, — пояснил сенатор уже в машине, — польская герцогиня, знатная и родовитая особа. Она приезжает раз в год, чтобы отметить день своего воссоединения с «искрой своей жизни», как она его называет, и напомнить своим сородичам, что вампиры бывают милосердны. «Искра её жизни», Серафин, и есть продукт её милосердия.

Чонвон поражался тому, с какой лёгкостью Ли Хисын произносит иностранные имена.

— Что значит «продукт милосердия»? — спросил он.

— Он человек, спасённый ею. Обращённый, — добавил Хисын, видя непонимающий взгляд Чонвона. Но, кажется, для него и это мало что прояснило. — Не удивляйся. Иногда вампирам бывает скучно, они приобщаются к культуре людей и даже привязываются к ним настолько, что готовы пойти против воли смерти. Я не знаю всей их истории, канва может быть совсем другой. Важно то, что в этом году они отмечают 250 лет с его обращения.

Мысленно Чонвон посчитал, что по меркам Кореи этот Серафин должен быть рождён ещё во времена Чосон.

— Почему они отмечают своё воссоединение в нашей стране? — буркнул он, не очень довольный тем, что ему предстоит встреча с иностранцами, имена которых он бы даже не смог выговорить.

— Потому что Серафин — кореец. По духу, по происхождению, по привычкам. Она спасла его в период одного из своих кругосветных странствий, и это произошло на нашей земле. Он сохранил верность своим корням после обращения, здесь его постоянное место жительства. Имя — всего лишь прихоть обратительницы.

— Получается, герцогиня не говорит по-корейски?

Хисын дёрнул плечом:

— Говорит весьма посредственно, но хорошо понимает. Впрочем, не думаю, что тебе придётся с ней разговаривать, поклона в знак приветствия будет достаточно.

— Зачем ты взял меня с собой? — спросил Ян, скрестив руки на груди. — Приём обещает быть настолько невыносимым?

— Мой ответ не изменился, mon lapin. Я считаю, тебе полезно увидеть другую сторону высшего света.

Фыркнув, Чонвон отвернулся к окну. Лояльность к прогрессу или к традициям — какая разница, с какой стороны смотреть на высший свет? Так или иначе, но у вампиров одна природа. Одно начало.

Резиденция Карской была украшена как к свадьбе мертвецов. Кем бы ни был этот Серафин, герцогиня наверняка очень дорожила им и не жалела накопленных за долгую жизнь средств. Изнутри дом выглядел не лучше дома сенатора. Окунувшись в круговорот фиолетового, Чонвон лишь убедился в том, что Ли Хисын обустраивал свой дом на европейский манер. Интересно, почему? Дело было не в развитии общества и постоянном сотрудничестве с вампирами по всему миру. Сенатор словно имел с Европой особую связь, скучал по ней.

Герцогиня лично приветствовала всех на входе, и Чонвон бы замер на пороге, робея перед её пугающим величием, если бы не локоть Ли Хисына, за который тот сначала заставил его взяться, словно они правда были спутниками, а теперь безжалостно тащил вперёд сквозь толпу. Когда тот ткнул его в бок, Чонвон поклонился так, как его научили перед входом, чтобы затем навсегда забыть об этом поклоне.

продолжение > https://telegra.ph/accrescence-pt2-11-16