За замеркой окон, часть 3
ИСТОРИЯ ПРО ДЕТЕЙ С ЧЕРНЫМИ ГЛАЗАМИ
— Это случилось лет пятнадцать назад, — начала она. — Я тогда только начинала работать врачом, жила в небольшом городе. Население, ну чуть больше ста тысяч. Обычный провинциальный город, где все друг друга знают. У моего провайдера был офис в торговом центре. Ну как тоже офис, это был просто закуток. И вот мне нужно было заплатить за интернет. Я выехала из дома за полчаса до закрытия. От моего дома до центра тем более минут десять-пятнадцать, не больше. Прямо напротив офиса, через дорогу, стоял дешевый кинотеатр. Я проехала мимо него, припарковалась на его стоянке и села считать наличку за оплату инернета. Свет от вывески кинотеатра падал прямо на мою машину, было достаточно светло. И вот я сижу, считаю купюры, начинающий врач бюджетник, сами понимаете, — голос Юли стал тише. — Как вдруг кто-то постучал в стекло со стороны водителя. Я подняла голову и увидела двух мальчиков. Они стояли и смотрели на меня. Мальчики, лет десяти-четырнадцати. Один был выше, с оливковой кожей и курчавыми волосами, одет в серый пуловер и джинсы. Второй такой бледный, с веснушками, в светло-зеленом пуловере, рыжеватый. Они не были похожи на родственников. Просто два незнакомых мальчика, стоящие у моей машины в темноте. Я подумала: «Ну все, сейчас будут просить деньги, раз увидели», но что-то было не так. У меня резко изменилось восприятие. Как будто я поняла, что уже поздно, хотя ничего еще не случилось. Появился странный страх, который я не могла объяснить. Я просто знала, что что-то неправильно. Тот, что повыше, улыбнулся, и от этой улыбки кровь застыла у меня в жилах. У него были очень белые зубы. Слишком белые. Он заговорил, и голос его звучал слишком уверенно для ребенка. Он сказал: «Здравствуйте, как дела? Можете помочь. Мы с другом пошли в кино, а деньги забыли. За ними придется возвращаться домой. Может, вы нас выручите?». Я часто разговаривала с детьми по работе, педиатор как никак, и знаете, как обычно говорят дети с незнакомцами? Стесняются, мямлят, а этот мальчик говорил как взрослый, так уверенно и настойчиво. Как будто моя помощь уже была решенным делом. И в его голосе было что-то такое, что заставило меня хотеть убежать.
— Что вы ответили? — тихо спросила Лена.
— Я выдавила что-то вроде «Ну, понимаешь...», — призналась Юля. — И тут началось странное. Второй мальчик, тот, что помладше, смотрел на меня смущенным взглядом. Как будто его поразило, что я еще не открыла дверь. Он нервно озирался, а первый продолжал настаивать: «Ну пожалуйста. Мы просто хотим попасть домой. Мы же просто маленькие дети». И в этот момент я наконец поняла, что именно меня тревожит. Я спросила: «А вы на какой фильм собрались?» Он ответил: «На "Иван Царевич и Серый Волк", разумеется». Я глянула на афишу и часы в машине. Фильм шел уже час, и это был последний сеанс. Тогда я поняла, что эти дети врали. Они не могли идти в кино. Они просто хотели, что-то от меня хотели. Я заметила, как мой палец сам потянулся к замку, чтобы открыть дверь, и я отдернула его, очень сильно. А потом я наконец обратила внимание на их глаза, которые были черными, — голос Юли дрогнул. — Совершенно черными. Ни зрачков, ни радужки. Просто два черных шара, в которых отражался свет вывески кинотеатра. Они смотрели на меня, и я поняла, что они были не люди. Я, наверное, выдала себя, потому что молчаливый мальчик побледнел еще сильнее, на его лице появилось выражение ужаса. Он понял, что я заметила, а «переговорщика» лицо исказилось от гнева. Его глаза ярко сияли в полумраке. Он заговорил, и голос его стал другим: «Ну чего вы. Мы же вас не обидим. Откройте машину. У нас же нет оружия». И я поняла, что если я открою дверь, они войдут, и я не смогу их остановить.
— Вампиры прям какие-то. Что случилось потом? — спросил Витя.
— Я дала задний ход и уехала, — сказала Юля. — Я смотрела в зеркало заднего вида, пока они не исчезли из виду, а когда я оглянулась, их уже не было. На парковке никого не было, просто пустота.
Она опустила голову, и в комнате воцарилась тишина. Ее нарушил только кот, который зевнул, обнажая розовую пасть и белые клыки.
— Я не знаю, кто они были, — сказала Юля. — Может, обычные дети с дурацкими контактными линзами. Может, что-то другое. Но я знаю одно: они не были людьми. И если бы я открыла ту дверь...
— В темноте, при искусственном освещении, глаза могут казаться черными, — сказал Артемовский, и голос его звучал почти убедительно. — Это оптическая иллюзия. А ваш страх мог исказить восприятие. Дети могли быть просто...
— Как же тяжело вам пришлось, дорогая, — тихо сказала Лена, перебивая психолога. Она подошла к Юле и положила руку ей на плечо. Юля покачала головой.
Витя, сидевший на диване, вдруг подался вперед и посмотрел на Артемовского. В его глазах мелькнул вызов.
— И как великий разоблачитель объяснит эту историю? — спросил он, и в голосе его послышалась насмешка. — У вас ведь на все есть научное объяснение. Давайте, доктор, покажите нам, как вы умеете превращать страшные истории в скучные диагнозы.
Артемовский медленно повернулся к Вите. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах мелькнула холодная искра. Он прошелся по комнате, заложив руки за спину, и остановился перед журнальным столиком.
— Значит, я сегодня обязан доставать научные объяснения ваших баек, как кроликов из цилиндра? — сказал он, и в его голосе послышалась легкая ирония. — Хорошо. Сами напросились.
Он повернулся к Юле, и его взгляд стал внимательным, изучающим.
— В психиатрии это называется «апперцептивное искажение». Переход от нормального восприятия к сверхценному смыслу. Здоровый человек при встрече с детьми на парковке испытал бы умиление или, наоборот, легкое раздражение, но у вас возник экзистенциальный ужас без видимой причины и только потом, задним числом, ваш мозг начал искать объяснение этому страху. Подгонять факты под чувство.
Юля сжала губы, но промолчала.
— Это классический первичный бредовой аффект, — продолжил Артемовский. — Сначала возникает чувство «неправильности», висцеральный страх, а уже потом мозг достраивает реальность: черные глаза, странные голоса, мистические совпадения. Вы испугались, и ваш мозг создал историю, которая объясняет этот страх, и достроил реальность. Здоровый человек подумал бы: «Открою и деньги вытащат». А вы подумали: «Открою и впущу нечеловеческую сущность в мир». Разница огромна. Вы утверждаете, что у детей были полностью черные глаза, без зрачков и радужки, но позвольте спросить: как вы могли это разглядеть?
Юля открыла рот, но Артемовский продолжил:
— В темноте парковки, при свете вывески, вы как-то это разглядели, а потом сами признались, что заметили это только на середине беседы. В тот момент, когда уже были в ужасе. Это классическая иллюзия восприятия, переходящая в галлюцинацию под действием паники. У вас не было объективных данных увидеть черные глаза. Вы домыслили их, чтобы оправдать свой животный страх. Что на самом деле произошло на той парковке? Скорее всего, реальные дети, может быть, из неблагополучной семьи, может, просто попрошайки, подошли к вашей машине. Они говорили навязчиво, потому что хотели денег, но ваш мозг, находившийся в хроническом стрессе, интерпретировал их настойчивость как угрозу. Ваша рука потянулась к замку, обычный социальный рефлекс, желание помочь детям, а вы восприняли это как внешнее воздействие: «Вампиры, как уже выразились, заставляют меня открыть». Когда вы уехали, дети просто пошли дальше или их забрали родители, а у вас осталась история, которая подтверждает вашу грандиозную паранойю.
Рыбкин поднялся, потер поясницу, которая начинала ныть после долгого сидения за рулем, и перешел к правому краю окна. Отсюда открывался вид на сад, сосны за забором, серое небо. Где-то за деревьями прятался его «Логан», единственное напоминание о том, что здесь у него есть выход.
— Размеры стандартные, — сказал он вслух, ни к кому конкретно не обращаясь. — Ширина — метр двадцать, высота — метр пятьдесят. Уплотнитель менять, стеклопакеты менять. Через неделю приедет бригада, все установят.
Он убрал рулетку в барсетку, туда же защелкнул блокнот и повернулся к гостиной. Лена все еще сидела рядом с Юлей, обнимая ее за плечи. Витя смотрел в пол. Броков стоял у окна. Артемовский восседал в своем кресле, сложив руки на коленях, и смотрел на Рыбкина с выражением терпеливого ожидания. Семен прошел через комнату к выходу. Пальцы уже сжимали ключи от машины.
— Я все замерил, — сказал он, не оборачиваясь. — Я ухожу. Немедленно. Всего вам хорошего.
Он уже взялся за ручку двери, когда голос Артемовского остановил его.
— Вы совершите огромную ошибку, Семен Андреевич.
Рыбкин замер, но не обернулся.
— Какую еще ошибку?
— Вы боитесь концовки своего сна, — сказал Артемовский, и голос его звучал ровно, почти гипнотически. — Вы чувствуете, что приближаетесь к чему-то важному, и хотите убежать, но если вы уйдете сейчас, вы так и не узнаете, зачем вы здесь. Я могу помочь вам, но только если вы сами этого захотите. Если вы сделаете так, как я вам скажу.
Рыбкин сжал ручку двери так сильно, что костяшки побелели.
— Мне не нужна ваша помощь, доктор.
Он дернул дверь, но в этот момент Броков оказался рядом. Он ловко перехватил Семена за плечо, не давая ему уйти.
— Подожди, Семен, — сказал он, и голос его был мягким, почти умоляющим. — Может, тогда выпьешь? У меня тут бутылка рома есть, хорошая, доктор подарил.
— Я за рулем, — ответил Рыбкин, стараясь, чтобы голос звучал тверже.
Броков усмехнулся, но усмешка была грустной.
— Но ты же все равно во сне, так ведь? — сказал он. — Ты сам говорил, что это все твой сон. Что мы все просто персонажи. А во сне можно выпить. Никакого ГИБДД, никаких последствий.
Рыбкин на мгновение замер. Слова Брокова ударили прямо в больное место.
— Жаль, что ты уходишь, — продолжил Броков, и в его голосе послышалась искренняя теплота. — Мы столько лет не виделись. Может, тебе помочь надо в чем-то, Семен? Ну, правда.
— Никто не может мне помочь, — сказал Рыбкин, и голос его дрогнул. — Никто.
— Ну выпей хоть на посошок, — сказал Броков, и в его голосе появилась та особенная интонация, с которой старые друзья уговаривают друг друга остаться. — Так давно не виделись. Я, так-то, по секрету, тоже в своей жизни со странной хуйней сталкивался. Как вспомню так мурашки по коже. Пойдем, расскажу, — сказал Броков, кивая в сторону гостиной.
ИСТОРИЯ ПРО МАСКУ ДЛЯ ПОДВОДНОГО ПЛАВАНЬЯ
Броков разлил алкоголь по рюмкам, пододвинул одну к Рыбкину, вторую к себе, и откинулся на спинку дивана.
— Это случилось летом 94-го, — начал он. — Мне только-только исполнилось семь. Через месяц после дня рождения к нам в гости приехал дядя Вадим. Он служил на черноморском флоте, занимал какой-то важный пост. Для меня он всегда был просто дядей Вадимом, который привозил невероятные подарки. Он всегда приезжал в штатской одежде — пиджак, брюки, никаких погон, но мне казалось, что вместе с ним в дом проникает запах соленой воды и горячего песка. В тот день меня разбудил дверной звонок. Я услышал из коридора папин радостный крик, торопливые шаги, потом снова крики еще радостнее. Я сразу понял, что это дядя. Я специально не выходил, лежал в кровати и делал вид, что сплю. Знал, что через пару минут он ворвется в комнату и скомандует: «Подъем!» Это был наш ритуал. Я притворяюсь спящим, он хватает меня вместе с одеялом, взметывает в воздух и говорит: «Ну пацан, ну вымахал!» А я не выдерживаю, начинаю хохотать и кричать, чтобы он спустил меня вниз. В тот день он привез невероятный подарок. Маску для подводного плавания. Старую, потертую, но для меня она была самым ценным сокровищем на земле, а когда он рассказал ее историю, я вообще почувствовал себя обладателем чего-то волшебного.
Дядин корабль принимал участие в подъеме затонувшего крейсера. Неизвестно, что это было за судно и куда оно направлялось. На борту сохранилось только название «Адмирал Гул...», дальше надпись стерлась. В архивах о нем не упоминалось. Дело списали на темное наследие советских лет, но никто не знал, откуда он взялся и почему затонул. В каютах нашли вещи матросов, но ни тел, ни судового журнала. Экипаж словно испарился. Только обрывки одежды, старая посуда, какие-то личные вещи и маска. Дядя Вадим очистил ее от наросших полипов, и отдал мне. Я помню, как рассматривал ее, ковырял темную грязь в уголках и представлял, с какой глубины она пришла. На следующее утро дядя уехал. Я был расстроен, но мысль о том, что я смогу опробовать маску, грела меня. Я зашел за соседскими мальчишками, Артемом и Сашей, и мы отправились на реку.
Я знал одно место, куда нам строго-настрого запрещалось заплывать. Там была глубина, и висела тарзанка, с которой старшие ребята прыгали. Я, конечно, решил, что с маской мне все нипочем. Первым нацепил ее на голову. Она болталась на мне, как на вешалке, я придерживал ее рукой, чтобы вода не заливалась внутрь, и нырнул. Я плыл туда, где было глубоко, и смотрел по сторонам. Вода была мутной, илистой, но маска давала мне возможность видеть. Я рассматривал камни, водоросли, песок на дне, а потом заметил что-то блестящее. Маленькое, серебристое, оно лежало на дне и мерцало в воде. Я подумал, что это какая-то монетка или блестящий камень. Я нырнул глубже, чтобы рассмотреть и вдруг понял, что это рыбка. Маленькая рыбка с чешуей, которая блестела слишком ярко. Слишком ярко для этой мутной воды. Она была одна и не двигалась. Просто лежала на дне и смотрела на меня. Она повернулась вполоборота и уставилась на меня своими крошечными глазками.
И в этот момент я услышал шепот. Отчетливый шепот, который исходил от этой рыбы. Я не мог разобрать слов, но я слышал его. Я смотрел на нее, а она смотрела на меня, чуть заметно покачиваясь в воде, и я понял, что мне нужно срочно выбираться. Легкие начали гореть, я рванул вверх. Маска соскользнула мне на шею, я плыл с закрытыми глазами, боясь, что сейчас чья-то рука схватит меня за ногу. Мне казалось, что я плыву целую вечность, хотя глубина была всего метра три-четыре. Я вынырнул, выбрался на берег. Ни одежды, ни друзей не было. Я решил, что они пошутили, взяли стащили мои вещи и спрятались. Я посидел немного, обсох и пошел домой. Когда я подходил к дому, я увидел маму с пакетами. Я побежал к ней, чтобы помочь, но когда она увидела меня, она побросала пакеты, упала на колени и начала плакать. Она обнимала меня, целовала, причитала. Я не понимал, что случилось.
Оказалось, что меня не было дома почти год. Ребята видели, как я нырнул, но когда я не появился через пару минут, они стали меня искать. Взрослые прочесывали реку баграми, милиция искала меня по вокзалам и деревням. Никто не мог найти меня. Родители не знали, что сказать, а потом мы узнали, что с ребятами случилась беда. Артема через месяц сбила машина у самого дома, Саша зимой заболел воспалением легких и не выжил, а дядя Вадим запил, его уволили из армии и положили в психиатрическую больницу. Диагноз депрессивный психоз. Через несколько лет мы гостили у бабушки в деревне. Дядю Вадима уже выписали, и он жил у нее. Он не узнавал родных, лежал в своей комнате сутками. Когда я лег спать, я услышал, как бабушка шепталась с моими родителями на кухне. Я подкрался к двери и услышал обрывки. «…привезли его ко мне, нормальный еще был… плакал, ночами кричал… говорил со мной… мыться ни в какую не хотел… воды ему принесу — кричит… все говорит — глаз подводный на него смотрит… господи, не дай бог, Эдичка наш так же…»
Я не знаю, что это было. Маска потерялась при переездах, и я рад этому, но я до сих пор не купаюсь в реках, даже в самых мелких.
— Адмирал Гул'дан, — тихо сказал Витя. —Эх, Гул'дан…
Никто не улыбнулся.
Артемовский медленно поставил чашку на стол.
— Это одна из самых красивых историй, которые я слышал, — сказал он, и голос его звучал почти мягко. — И одна из самых тревожных. Потому что в ней нет ни одного рационального объяснения. Кроме, может быть, того, что ваш мозг, будучи ребенком, исказил восприятие. Вы нырнули, испугались, вынырнули не в том месте, уплыли по течению. Ваши друзья не нашли вас, подняли тревогу. А дядя Вадим, скорее всего, уже болел. Дебют шизофрении часто происходит в 30-40 лет. Его болезнь просто совпала с вашей историей.
— Удивительно, — похлопал Броков. — Со всеми нами происходило что-то необычайное. У каждого своя история, своя тайна, свой страх. Кроме доктора, конечно. У тебя, Леш, наверное, все по полочкам. Никаких снов, никаких странных совпадений. Ты просто сидишь и слушаешь нас, а потом объясняешь, почему мы все не в своем уме.
— Это называется работа, — спокойно ответил Артемовский. — Я слушаю, анализирую, нахожу рациональные объяснения. В этом нет ничего необычного.
— Кроме того, что ты сидишь здесь, среди людей, у которых явно есть что-то общее, — сказал Броков, наклоняясь вперед. — И у тебя, я уверен, тоже есть что-то свое.
Артемовский поднял на него взгляд, и в гостиной повисла та особенная тишина, которая бывает перед тем, как кто-то решается на что-то важное.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Был у меня один случай. Я не люблю о нем говорить, потому что он действительно озадачил меня и я до сих пор не могу найти для него научного объяснения. Только теоретические варианты.
Артемовский медленно откинулся на спинку кресла и заговорил. Его голос был ровным, но в нем появилась та едва заметная хрипотца, которая бывает у людей, вспоминающих то, что они пытались забыть.
— Это произошло, когда мне было лет четырнадцать-пятнадцать.