За замеркой окон, часть 4

ИСТОРИЯ ПРО ГИТАРНУЮ СТРУНУ

— Я пришел домой, в общем, не совсем в трезвом состоянии. Выпил лишнего или еще чего-то употребил, не суть важно. Сейчас мне стыдно об этом говорить, но тогда я был подростком и считал себя бессмертным. Родителей не было дома, и я решил просто завалиться спать, чтобы к утру прийти в себя, и никто ничего не заметил. Проснулся я посреди ночи не пойми от чего. Просто открыл глаза и понял, что больше не усну. На душе было гадко и такое тошнотворное, липкое ощущение, будто я совершил что-то непоправимое. Что я кого-то обидел, кого-то подвел, сделал что-то, что нельзя исправить. Мысли в голове были бредовые. Хотя даже не мысли, а мерзкий внутренний голос. Это был мой собственный голос. Я узнавал его, но звучал он иначе. Он упрекал меня, что я никчемный, что я все делаю неправильно, что я просто никто. Спрашивал, каким нужно быть идиотом, чтобы так бездарно прожигать жизнь. Я пытался его заглушить, говорил себе, что это просто похмелье, но голос не уходил.

Он возникал у меня в жизни пару раз, всегда, когда я совершал что-то необдуманное, о чем потом жалел, но в ту ночь он был особенно мерзким. Я лежал с закрытыми глазами и чувствовал, как тошнота подкатывает к горлу, но не от алкоголя, а от этого голоса. Кое-как я отогнал эти мысли. Не знаю как, но мне удалось успокоиться. Я начал засыпать, уже почти провалился в сон, как вдруг почувствовал что меня душат. Кто-то сдавил горло. Я проснулся в панике, сердце колотилось где-то в горле. Вскочил, начал размахивать руками, пытаясь сбросить с себя невидимого противника. Руки не встретили никаких препятствий. Воздух вернулся, но перед этим я отчетливо услышал два звука. Первый был твердый, будто что-то упало на пол. Второй был глухой, мягкий, и в моей голове, сам не знаю почему, возник образ: карлик. Маленький человек, который только что стоял у моей кровати, а теперь лежит на полу, опрокинутый. Я сидел на кровати, трясясь как осиновый лист, и вдруг почувствовал, что на шее у меня что-то есть. Что-то тонкое, но жесткое, как веревка. Я схватил это, сорвал с себя и кинул под подушку. Руки тряслись, я не мог думать. Все что я мог — это придумывать объяснения. Может, приснилось. Может, веревка в кровати валялась, я запутался во сне. Может, это просто дурацкая случайность.

Я кое-как успокоился и уснул. Утром проснулся в хорошем настроении, даже не помнил о ночном кошмаре. Повалялся в кровати, потянулся, зевнул и засунул руку под подушку. Я нащупал предмет тонкий и гибкий и вытащил его, это была струна. Самая первая, тонкая, которую обычно используют для самых высоких нот. Настроение резко ухудшилось. Я сел на кровати и посмотрел в угол, где стояла гитара отцовская. Я отчетливо помнил, что вечером все струны были на месте так как отец играл накануне, я видел, но сейчас первой струны на ней не было.

Я перевел взгляд на пол, там возле кровати валялась табуретка опрокинутая, которая всегда стояла на кухне. Я понятия не имел, как она оказалась в моей комнате. Я не знаю, сколько пролежал в кровати, боясь встать. Я смотрел в потолок и пытался найти объяснение. Может, я сам в пьяном угаре принес табуретку, сорвал струну и чуть не задушил себя? Может, это был просто кошмар, а струна лежала там давно, просто я ее не замечал? Но я знал, что это не так. Я знал, что струны были на месте. Я знал, что табуретка была на кухне. Я решился встать только когда в комнату зашла мать. Она спросила, почему я такой бледный, я сказал, что просто плохо спал. Но струну я спрятал в карман и унес на кухню, там и выкинул в мусорное ведро, а табуретку поставил обратно.

Он снял очки, протер стекла и снова надел их.

— Вот. Теперь и у меня есть история. О том, как я чуть не умер от собственной руки. Научное объяснение — самовнушение, пьяный бред, посттравматическое расстройство, но это не отменяет того, что я до сих пор не могу объяснить, как струна оказалась на моей шее.

И в этот момент свет в гостиной моргнул.

Лампы зашипели, и на секунду комната погрузилась в полумрак, а потом снова зажглась, но свет стал каким-то болезненно-желтым, неестественным.

— Ну вот, — сказал Рыбкин, и голос его прозвучал хрипло, почти с облегчением. — Началось.

— Ничего не началось, — ответил Витя, и в голосе его послышалась нарочитая бодрость. — Никто не умирает.

Броков поднялся с дивана и посмотрел на люстру.

— Да, просто пробки выбило, — сказал он, но голос его звучал неуверенно. — Лена ты забыла включить духовку? Господи, надо проводку на кухне поменять. Я давно собирался дозвониться, все руки не доходили.

Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла натянутой, как струна, о которой только что рассказывал Артемовский. Свет снова моргнул. На этот раз дольше. Тьма задержалась на несколько секунд, и свет зажегся снова.

Артемовский медленно поднялся с кресла. Его лицо было бледным, но спокойным. Он посмотрел на Рыбкина долгим, изучающим взглядом, а потом перевел глаза на остальных.

— Оставьте нас наедине, — сказал он. — Так будет лучше.

Лена открыла рот, чтобы возразить, но Броков мягко взял ее за руку.

— Пойдем, — сказал он. — Пусть поговорят.

Он повел Лену к выходу. Витя поднялся с дивана, бросил на Рыбкина короткий взгляд и вышел следом. Юля задержалась на мгновение, посмотрела на Артемовского, на Рыбкина, потом вышла, прикрыв за собой дверь. Они остались вдвоем. Гостиная опустела. Свет перестал мигать, но оставался тем же болезненно-желтым, от которого у Рыбкина начинала болеть голова. Артемовский медленно прошел к креслу, сел и сложил руки на коленях.

— Я принимаю ваш сон, — сказал он, и голос его звучал ровно, почти гипнотически. — Я не буду спорить. Не буду искать научные объяснения. Моя работа сейчас заключается в том, чтобы вас выслушать. Вы говорите, Семен Андреевич. Говорите все, что приходит вам на ум. Все мысли, до последней. Не сдерживайтесь. Вы можете сказать мне все, что хотите.

— Вы хотите знать, что я думаю? — сказал Рыбкин, и голос его сначала был тихим, но с каждым словом становился громче, жестче, злее. — Вы хотите знать, о чем я думаю, когда смотрю на вашу блядскую физиономию? Я думаю о том, как я ненавижу этот ебаный дом! — выкрикнул Рыбкин, делая шаг вперед. — Ненавижу вас всех! Ненавижу ваши охуенные истории, блять! И этого богатенького выродка, Эдика! — заорал он, указывая на дверь. — Моего бывшего одноклассничка! Сидит в своем особняке, с женой-красавицей, с гостями хуевыми! А я приехал к нему окна замерять, потому что мне же больше нехуй заработать на жизнь! Я, блять, ползаю по его дому с рулеткой, а он мне рассказывает, как в детстве чуть не утонул! Ну ахуеть можно! Он ни дня не работал в своей жизни! Ему папашка бизнес оставил! И этот его водитель, сидит в углу, пучит глаза, ну просто ебанутый! И эта амбассадорша, блять! Спортсменка! Врач! Тоже мне, нашла чем гордиться дура испугалась двух детей на парковке! Про подстилку Эдика вообще промолчу, сидит блять с фарфоровой чашки чай шмыгает. И этот, — сказал он, поворачиваясь к подоконнику. — Этот жирный черно-белый уебан! Он лежит и смотрит на меня своими ебаными глазами, как уебал бы по нему! А ты, доктор, — сказал Рыбкин, и голос его стал тише, но злее. — Ты вообще клоун.

Артемовский открыл рот, но Рыбкин не дал ему сказать ни слова.

— Завались, доктор! — рявкнул он, подходя ближе. —Ты просто хуй с горы, который сидит тут сука умничает! Ты нихуя ничего не знаешь! Но ты притворяешься, потому что боишься, сука! — Рыбкин почти захлебывался словами. — Боишься признать, что этот мир ебучий хаос! Что мы не спим, блять, мы живем в кошмаре, и никто из нас не знает, как из него выбраться! Ни один психолог, ни один блядский диплом, ни одна твоя гребаная наука не поможет!

Он остановился, тяжело дыша. Грудная клетка ходила ходуном. Пот стекал по вискам. Артемовский смотрел на него спокойным, изучающим взглядом. Он выдержал паузу, давая Рыбкину отдышаться, и только потом заговорил:

— Вы закончили?

Рыбкин выпрямился и вытер рукавом пот со лба. Он смотрел на Артемовского, на его невозмутимое лицо, и произнес.

— Нет. Я только начал, доктор.

Он медленно опустил руку в барсетку. Пальцы нащупали твердый, холодный предмет. Рыбкин вытащил пистолет.

Артемовский не шевельнулся. Он смотрел на ствол, направленный ему в лицо, и его лицо оставалось спокойным. Только глаза чуть расширились, и в них мелькнул странный свет.

— Семен Андреевич, — сказал он, и голос его был ровным, — вам не нужно этого делать.

— Я знаю, — ответил Рыбкин. — Я знаю, что не нужно, но я хочу и могу.

Он нажал на спусковой крючок. Грохот выстрела разорвал тишину гостиной, ударил по ушам, отразился от стен и застыл в воздухе тяжелым, свинцовым эхом. Рыбкин даже не успел моргнуть. Голова Артемовского дернулась назад, как у марионетки, у которой перерезали нити, а потом просто перестала быть головой. В том смысле, в котором люди привыкли понимать это слово.

Кровь брызнула не так, как в кино, не фонтаном, не красиво. Она вылетела быстрым, грязным веером, смешанным с чем-то серым и розовым, что Рыбкин не хотел опознавать. Осколки костей, куски плоти, клочья седых волос, вот это все это разлетелось по спинке кресла, по обоям, по стене за спиной Артемовского. Рыбкин аж присвистнул. Одна пуля, а такое месиво.

Тело психолога еще секунду сидело прямо, как будто не понимало, что случилось. Потом медленно, очень медленно, завалилось на бок, сползло с кресла и рухнуло на паркет с глухим, мокрым стуком.

Рыбкин посмотрел на пистолет. Дымок еще вился из ствола. Он опустил руку, и оружие выскользнуло из пальцев, упало на пол. Рыбкин не стал его поднимать. Он развернулся и побежал.

Входная дверь распахнулась, он вылетел на крыльцо, не чувствуя холода вечернего воздуха, и побежал к своему "Логану". Ключи были в кармане, он нащупал их, почти вырвал замок, открыл дверь, упал на водительское сиденье. Завел двигатель с пол-оборота и только тогда посмотрел на дом, на большой, светлый, уютный дом, в котором только что разнесло голову человеку, и в каждом окне этого дома стояли люди.

Они стояли у окон. Все как один. Молчаливые, неподвижные фигуры в разных окнах. Броковы в спальне, Витя на кухне, а Юля вообще смотрела на него со второго этажа. И все они, все до единого, смотрели на него и улыбались и махали медленно, синхронно, как будто репетировали это движение сотни раз. Затем в окне гостиной, там, где он оставил тело Артемовского, поднялся с пола силуэт и тоже начал махать.

Рыбкин нажал на газ. "Логан" дернулся и рванул с места. Он не смотрел в зеркало заднего вида. Он не хотел видеть, как они все еще стоят у окон и машут ему. Ему нужно приехать домой и проснуться. Рыбкин вдавил педаль в пол и за окнами его машины начал медленно таять мир.

"Логан" летел по пустой ночной дороге, и Рыбкин не знал, сколько времени прошло минуты или часы. Он не смотрел на спидометр, не смотрел в зеркала. Он просто давил на газ, чувствуя, как дрожат руки на руле, как сердце стучит где-то в горле, как в ушах все еще звенит выстрел. Он не заметил автобуса. Он просто услышал гудок резкий, пронзительный, и повернул голову как раз в тот момент, когда огромный желтый бок врезался в его "Логан".

Удар был страшным. Металл заскрежетал, стекло разлетелось вдребезги, Рыбкина швырнуло вбок, и он ударился головой о боковое стекло. Мир перевернулся. Машина крутанулась, завалилась набок, и Семен повис на ремне безопасности, чувствуя, как кровь стекает по лицу. Он выбрался. Не помня как, он вывалился из разбитой машины, опираясь на разбитые стекла, на смятый металл, на все, что попадалось под руку. Он встал на четвереньки, потом поднялся, качаясь, держась за голову. Перед ним стоял автобус огромный, желтый, старый. Его капот был смят в гармошку, фары разбиты, из-под капота валил пар. Рыбкин подошел ближе, заглянул в салон через выбитое стекло и замер.

В автобусе сидели люди в ряд, на каждом сиденье, аккуратно, с прямой спиной, как манекены в витрине. И у каждого было одно лицо Вити. Они смотрели на него — десятки Вить, сотни Вить, с одинаковыми глазами, одинаковым выражением лица. Только одного не хватало. У каждого из них не было бровей. Гладкие, пустые лбы, безволосые дуги над глазами и они смотрели.

Рыбкин отшатнулся, споткнулся и упал. Он закрыл глаза, а когда открыл то он уже был на крыше. Он стоял на краю высокой крыши, и ветер хлестал по лицу, пронизывая до костей. Где-то внизу, далеко-далеко, горели огни города и на краю этой крыши, свесив ноги в пустоту, сидела Лена. Рыбкин разбежавшись размахнулся и пнул ее в спину, сильно, со всей злостью, которая копилась в нем весь этот вечер. Лена дернулась, взмахнула руками, но было поздно. Она перевалилась через край и полетела вниз к ебеням собачьим, и ее крик, если он вообще был, растворился в ветре.

Так тебе и надо. Так всем вам и надо. Рыбкин перевел дыхание и огляделся. Ветер хлестал по лицу, холодный, пронизывающий. Он стоял на крыше высотного здания, и внизу раскинулся город. Те самые кварталы, которые он видел каждый день из окна своей квартиры. Вон там старая хрущевка, где живет его бывшая, дальше магазин, в котором он покупает дешевую водку по пятницам, а вон там, через три дома, его подъезд. Девятиэтажка с облупившейся краской и вечно сломанным домофоном.

— Я дома, — прошептал он. — Я, блять, дома.

Он посмотрел на свою крышу. До нее было метров двести, не больше. Ноги несли его по крышам, перепрыгивая через вентиляционные шахты, огибая антенны и спутниковые тарелки. Через три дома он спрыгнул на крышу своей девятиэтажки. Знакомая дверь на чердак, которую всегда закрывали на ржавый замок, но замок давно сломался. Он подбежал к двери, дернул ее и она поддалась. Темный, пыльный чедак, где ноги Рыбкина увязали в каком-то тряпье, покрывавшем пол. Где-то в углу, в луче лунного света, пробивающегося сквозь щель в крыше, сидел черно-белый огромный мейкун, с широкой мордой и глазами, которые отражали свет. Рыбкин шагнул вперед и протянул руку, чтобы схватить кота, но в тот момент, когда его пальцы коснулись шерсти, шерсть начала сползать.

Сначала медленно, как будто кот линял. Потом быстрее клочья черно-белой шерсти падали на пол, оголяя бледную, гладкую кожу. Тело вытягивалось, увеличивалось, принимало человеческие очертания. Кости хрустели, перестраиваясь, и через несколько секунд на месте кота сидел маленький сгорбленный человек. Один его глаз был черным, без зрачка и радужки. Второй глаз был рыбьим.

— Добро пожаловать домой, Семен, — сказал карлик.

Рыбкин попятился, но споткнулся о доски и упал на спину. Карлик поднялся с тряпья, медленно, как будто делал это впервые в жизни, и шагнул к нему. В его руке блеснула тонкая серебристая струна, которая тут же обвилась вокруг шеи Рыбкина. Семен Рыбкин попытался скинуть струну, схватить карлика, но руки проходили сквозь него, как сквозь дым. Струна впилась в горло, перекрывая дыхание. Воздух уходил, мир темнел по краям. Семен хрипел дергался и бил ногами по полу, а карлик просто смотрел на него, своим разными глазами и улыбался.

— Спи, Семен, — прошептал он. — Спи крепче.

Рыбкин дернулся в последний раз и провалился в темноту.

∗ ∗ ∗

Рыбкин открыл глаза. Телефон вибрировал на тумбочке, разрывая тишину квартиры мерзким, настойчивым дребезжанием. Свет за окном был серым, утренним, но уже не ранним. Семен скосил глаза на экран — 10:14. Звонит СТЕПАН РАБОТА.

Голос начальника ворвался в сознание громким, бодрым басом:

— Семен, бля, ты жив вообще?

— Жив, — хрипло ответил Рыбкин, садясь на кровати. — Чего орешь?

— Трубку не берешь с утра. Я тебя уже четыре раза набрал. Ты там что, в запое?

— Не, спал просто. Работы нет сплю долго.

— Ну так работа есть, просыпайся. Замерщик нужен. Загородный дом, окна замерить на установку. Координаты скину в сообщении. Поселок Сосновый, вокруг пизды три часа езды, если на твоем тарантасе. Сорок минут, если на нормальной машине. Но ты поезжай, кореш, метнись по-братски. Человек ждет.

Рыбкин хмыкнул.

— Слушай, может, завтра? Я не в форме. Голова раскалывается.

— Семен, завтра не катит. Клиенту напиздели что сегодня. Я ему уже подтвердил. Ты ж мне как друг, не подставляй.

— Ага, друг, — усмехнулся Рыбкин.

— Кореш, я тебе заказ нашел. Выезжай, посмотришь окна, померяешь, пару часов там будешь. В общем, не ссы, сгоняешь?

— Ладно, — сказал он. — Еду. Скинь координаты.

— Уже скинул. Через полчаса будешь на выезде.

— Ага.

— И Семен. Только без приключений, ладно? А то там какая-то хуйня с заказами в последнее время. Ебутся блохи в суматохе, если честно. Бухгалтерия с документами напутала, клиенты переносятся. Я уже голову сломал, кто кому должен. Но это не твое дело, ты просто замерь и все.

— Понял, — ответил Рыбкин. — Выезжаю.

Сделав все утренние дела, Рыбкин спустился по лестнице, сел в машину, завел двигатель. Навигатор пискнул: Постройте маршрут.

Он вбил адрес. Береговая, 17. Поселок Сосновский. Поверните налево через двести метров.

Рыбкин выехал со двора и направился к выезду из города, матерясь про себя, потому что Семен Рыбкин не любил загородные дома.