Время двигаться дальше (продолжение)

(К началу)

Дядюшка Лайам и Мегана ещё спали. Двоюродные сёстры Меганы, полнощекие бойкие дамы за пятьдесят, вовсю орудовали на кухне, их юбки и шали сновали туда-сюда в замысловатом бесовском танце, а незамолкающие голоса сливались в один, будто одинокая женщина на кухне говорит сама с собой:

 - Марта, где кориандр? Мне нужен кориандр!

 - Мало ли что тебе нужно, Мэри, вот мне рук не хватает тыкву почистить!

 - А попроси хромого молодого человека, пусть он тебе поможет – но умоляю, ты видела, куда Мегги прячет кориандр?

 - Да чтоб те пусто было, почём мне знать... Роберт, помогите моей сестре почистить тыкву, пожалуйста!

Тыква была огромной. Во время сбора урожая дядюшка Лайам с гордостью отмечал, что прежде у него никогда такой не вырастало, а Мегана, конечно, парировала, что это дурной знак. Я взял нож и принялся резать тыкву.

В кухню спустилась зевающая Сесиль и на хоровое "доброе утро" от новоявленных тётушек заявила, что не очень-то оно и доброе, и мы здесь вообще в осаде. Пришла соседка, миссис Ваттенмахер, и, сложив руки на груди, с хриплым гортанным акцентом поинтересовалась, можно ли у нас одолжить соли.

 - Марта, ты знаешь, где соль?

 - Я не знаю, Мэри, ты её в последний раз брала, куда ты её сунула?

 - Не знаю... - Мэри, внешне отличавшаяся от Марты только наличием очков на носу, похлопала себя по юбке и действительно достала из кармана большую солонку, протянув рослой Гуде Ваттенмахер. – Держите, милочка.

 - Спас-сыба, харошефа ффам дн'а.

Сесиль, успевшая устроиться в любимом кресле, проводила голландку недобрым взглядом.

 - Она никогда прежде не заходила к нам. И никогда, ни на рынке, ни на праздниках, ни разу ни тётушке Мегане, ни мне "здравствуй" не сказала.

 - Может, прежде она не говорила по-английски, а только учила его. Вон как мается с ним до сих пор, бедолага, - предположила Мэри.

 - Может, у неё траур. Видали, как она строго держалась? Вдруг у ней умер кто, - продолжила Марта.

 - Нет.

Я оторвался наконец от тыквы, вытер полотенцем руки и встал из-за стола.

 - Нет, тётушки. Я здесь больше года, и если что успел усвоить, то Ваттенмахеры – из тех немногих людей, которые искренне и чисто ненавидят вашу сестру и её мужа.  

 - Пойду разбужу Мегану, – кинулась Сесиль.

Когда Мегана и Лайам, одетые словно на похороны (то есть Мегана как обычно, а Лайам – в самых чёрных вещах, какие у него только были, но всё же разрисованных узорами и звёздами), явились к завтраку на тыквенные оладьи, Лайам сказал только одно:

 - Итак, началось. Жаль, конечно, – а Мегана добавила:

 - Некоторые верят, что одолжить соль у ведьмы перед тем, как её убьют – к хорошему урожаю.

Мы успели позавтракать, и даже убрать посуду. Мой сосед сверху пропал, никто не смог его дозваться к завтраку – но его вещи остались нетронутыми, и я предположил, что он за ними вернётся.

Лайам вывел на двор лошадей и запряг их в повозку. Мы начали сносить туда вещи. Сесиль хотела в последний раз сбегать на кладбище, но Мегана вручила ей мешочек с землёй с могилы миссис Минц, так она сказала. Идти через город сейчас очень опасно. Сама она в то утро не разлучалась с горшком тлеющих углей из печи.

Я гнал от себя вопрос: если всё действительно так худо, почему мы не ушли раньше? Почему не сбежали ночью? Да чёрт возьми, почему не обратились к кому-то за заступничеством?!

 - Потому что в городке остались ещё хорошие люди, – мягко сказал Лайам, и я понял, что он знает, о чём я думаю. Но при чём тут люди? Разве они защитят нас? Чушь какая! Да они спрячутся по домам и просто будут ждать... – Конечно. Но это не нам – это им потребуется защита.

Рябые кони Лайама нервно переступали с ноги на ногу и пряли ушами. Я сел на козлах рядом с хозяином дома и – по совету Меганы – не оборачивался. Да как же так, да почему? Мне было так хорошо здесь. И хозяева были ко мне так добры. Они ко всем были добры, они не заслужили этого!

Издали нарастал какой-то шум, но когда повозка тронулась, я перестал его слышать. За спиной пререкались о чём-то Мэри и Марта, Мегана утешала, как умела, Сесиль, а Лайам бросил через плечо:

 - Прощай, дом. Ты был нам верным другом.

Запах гари я услышал не сразу, а потом небо посерело и подёрнулось дымом.

 - Да обернитесь уже, Роберт. Обернитесь. Мы далеко отъехали, никто вас в соляной столп не превратит.

Я обернулся.

К этому времени мы въехали на высокий холм, с которого весь Волчий Лог был виден как на ладони. Дом на окраине пылал. Но людей вокруг него почти не было: люди тушили несколько других пожаров, разгоревшихся поблизости. Ветер, поднявшись быстро и внезапно, переносил огонь с крыши на крышу. 

 - Хорошо хоть поля успели убрать, – цокнула языком Мегана. – Иначе неровен час сами себя бы на голод обрекли.

Сперва я подумал о том, что Сесиль хорошо держится, глядя на карточку, постигшую её родной городок. Затем вспомнил, что в этом городке у неё не осталось ни одного друга, кроме нас. Печальная ситуация для молодой женщины, но я по смете знал, что уходит оттуда, где тебя ненавидят, проще, чем оттуда, где тебя любят.

Парня с чердака нигде не было видно, но Лайам сообщил, что у Белого Койота (оказывается, так его звали) – свои пути. И совершенно необязательно думать, что он погиб. 

Вскоре горящие крыши Волчьего Лога пропали из виду. Начались дальние выпасы и поля, дорога вела на север, к болотам и озёрам. Нам повстречалось несколько жителей окрестных сёл, которые порой приезжали в Волчий Лог торговать на ярмарки. В отличие от поселенцев из дальних деревень, эти никуда не собирались бежать. Фронт был кругом, и чем рисковать жизнью на дорогах, они надеялись пересидеть зиму, а там рано или поздно оказаться в тылу. Знакомая селянка с огромной вязанкой хвороста приветливо помахала Мегане. Мы остановились, Мегана спешилась и, расцеловавшись с женщиной, рассказала ей о том, что случилось. Та поохала и предложила нам ночлег на пару дней, на что Лайам вежливо, но довольно холодно отказался. Мегана вручила селянке свою тёплую чёрную шаль, та расплакалась, мы попрощались и поехали дальше. Нашу дорогу пересёк мужчина на пустой телеге. Издали завидев пару приметных лошадей, он принялся клясть и поносить Лайама, называя старым чёртом и безрогим дьяволом, на что все три тётушки показали ему кукиш, а сам Лайам снял шляпу в ехидном приветствии.

Потом нам встретилась целая семья крестьян, ехавших погостить в Волчий Лог к родне. Узнав от Меганы о том, что случилось, люди пришли в замешательство, но принялись спешно откланиваться в страхе, что пожар перебросится и на дом их родных. Одна девушка спросила Мегану, можно ли, если дом на окраине сгорит не весь, войти туда и забрать то из вещей, что останется. Да, она понимала, как это плохо звучит, но она девушка очень бедная, её никто не хочет брать замуж, а двоюродная семья в Волчьем Логе – известные скряги, и на приданное не выделят ни гроша.

 - Можно, – сказала Мегана. – Бери и продавай что хочешь. Всё, что может принести вред человеку, я забрала или хорошо спрятала.

Это было неправильно, но хозяивам и моим спасителям было, конечно, виднее, как поступать с собственной жизнью и имуществом.

 - Напрасно вы грустите, Роберт, – глянув исподлобья, обратилась ко мне Сесиль. – Вам не о том надо тревожиться. В лесу могут быть солдаты. Что если кто-то из них узнает вас? Вас немедленно отдадут под трибунал.

Отчасти она была права, но чему быть – того не миновать. В конце концов, я и так прожил больше, чем надеялся.

Широкую дорогу на север действительно охранял патруль, и не один. У нас просили бумаги – обычно документов дядюшки Лайама хватало с лихвой, чтобы военная братия не задавала вопросов. Несколько раз нас всё же спросили, куда мы едем и зачем, и Лайам с подчеркнутой учтивостью рассказал, что сгорел его дом, и теперь мы бежим к его приятелю на север, чтобы там пережить холода, а весной непременно вернуться и начать восстанавливать утраченное.

Один раз вопрос задали мне. Усатый мужик-офицер, которого Мэри назвала "милым мальчуганом", а Марта – "юным красавчиком", сверил меня с топорно сделанным портретом мародёра, которого военная полиция разыскивала в этих лесах уже больше года.

 - Сэр, вы что-нибудь слышали об Аароне Бейли? Это мародёр-рецидивист, грабитель и убийца, единственный пока не пойманный из банды Дурного Глаза.

 - Увы, впервые слышу, – я пожал плечами.

 - Вы прежде служили, сэр? – спросил офицер, и его искаженное свежим шрамом лицо не выражало ни грамма доверия к моим словам.

 - Да, конечно. Я служил в полку Нортвуда, затем был ранен при обороне одноимённого форта и после этого, собственно, был отправлен в тыл, где за мной ухаживали эти прекрасные люди. К несчастью, долго ходить и даже стоять без боли я не могу. Я мог бы переквалифицироваться в канониры и даже хотел. Писал несколько раз в штаб командования, но мне никто не ответил, а несколько месяцев назад, как я понял, произошли большие перемены в составе командования, и...

Чем дальше я говорил, тем сильнее меня прошибал холодный пот. Офицер глядел на меня как на уже приговорённого:

 - Сэр, полковник Нортвуд был казнён вместе со всем офицерским составом форта в июле прошлого года за государственную измену, а форт Нортвуд полностью уничтожен и того раньше. Я вынужден просить вас остаться с нами до выяснения, сэр.

Ну, вот и всё, подумал я. Надо было раньше уходить от них. Сказаться больным, симулировать сумасшествие, да что угодно! И, конечно, не соглашаться на предложение моего товарища попробовать свою судьбу на диких дорогах. 

А потом произошло нечто странное.

Дядюшка Лайам пристально посмотрел на офицера и двух его подчинённых и почти пропел:

 - Какая беда, офицер. Этот молодой человек ни в чём не виновен. Он прибыл к нам раненный с фронта, и в благодарность за уход предложил себя как работника. Он никогда никого не грабил, ни мёртвых, ни живых. Полагаю, вам стоит оставить все подозрения и попросту забыть о его существовании.

Офицер кивнул. Вежливо попрощался с Лайамом и, свистнув солдат, чьи глаза утратили всякое осознанное выражение, пошёл прочь. 

Дальше мы ехали в какой-то недоброй тишине, нарушаемой только скрипом переднего колеса и тихим топотом копыт. Мы молча проехали несколько часов по ухудшавшейся дороге. Молча разбили лагерь на ночлег. Молча приготовили нехитрой дорожной снеди и поели. Один раз мне показалось, что я слышу вдалеке высокий вой койота, но никакие другие звери, ни птицы не нарушали молчания, царившего в лагере. Утром лагерь свернули тоже молча. Я страшно продрог, нога немилосердно саднила от сырости. Дорога, как ни странно, стала лучше; знаменитые приозёрные болота нам так и не встретились, как и разбойники.

А на подъезде к первому же человеческому селению Мегана сказала:

 - Берите свои вещи, Роберт, и выметайтесь к чёртовой матери.

Меня тревожила боль в ноге. Я думал о том, что ведь и я, когда пришёл к ним через лес в полубреду, не знал, что буду иметь дело с семейкой настоящих колдуна и ведьмы, что за год увижу больше страшных чудес, чем за всю жизнь, что влюблюсь безответно в девчонку со скверным характером, и вместе с ними всеми отправлюсь в изгнание Бог знает куда, что...

Но я промолчал. Остатки достоинства не позволили мне напоследок рассориться с теми, кто спас мне жизнь. Я, подавляя желание шипеть каждый раз, когда ступал на левую ногу, вытащил из повозки заплечный мешок. Он оказался невелик, хоть и тяжелее, чем был, когда я пришёл в Волчий Лог по болоту, потеряв один сапог, головной убор и ружьё. Они ведь знали. Они знали, не могли не знать. Они, чёрт возьми, могущественнее всех людей, что я встречал – почему сейчас? Почему меня не выгнали прочь, чуть только я встал на ноги?!

 - Не злитесь на нас, Роберт, – Лайам подал мне с козел руку, и я пожал её. – Мы сделали для вас всё, что могли. Как сделали для жителей Волчьего Лога. Мы ведь были самыми первыми, кто поселился там, знаете... Но теперь настало время что-то менять. Время двигаться дальше. А мы не можем двигаться дальше с теми, кому не доверяем. Ничего личного, это один из неписанных законов нашей семьи, и мне отчасти жаль, что вам пришлось с ним столкнуться. Отныне вы более не под нашей защитой, и Я сожалею об этом. Я ведь хотел принять вас в ученики...

Стало ещё обиднее.

 - Хорошо, что ты его не принял, Лайам, – помолчав, Мегана тоже подала мне руку, и я с возможной галантностью коснулся воздуха над сухими работящими пальцами. – Этот Роберт – тот ещё шлюхин сын, кто знает, что он ещё скрывал от нас.

Я больше ничего не скрывал. Но пускай. Интересно, я теперь заживо сгорю к утру, как сгорели дома жителей проклятого городка, из которого мы бежали?

 - Не драматизируйте, Роберт, – снова взял слово Лайам, – с вами всё будет хорошо. Впрочем, вам действительно стоит показать ногу доктору. 

Я кивнул, сдерживаясь.

 - Прощайте, милый юноша, и не берите дурного в голову, – сказала Мэри.

 - И тяжелого в руки тоже не берите, а лучше найдите себе хорошенькую девушку и поскорее женитесь на ней, – сказала Марта.

Сесиль не сказала ничего.

Я поднял на прощание руку, крикнул "Добрый путь!" вслед удаляющейся повозке и захромал к незнакомому селению.

Всё призошло почти так, как говорили мои странные знакомые в тот день прощания. 

Со мной действительно было всё хорошо, в моём имени и истории никто не сомневался, через полгода моей жизни в Маринстэде война закончилась, а летом мне удалось оформить небольшую пенсию как ветерану и инвалиду войны. Что было уместным: нога начала усыхать, впрочем, боли наконец прекратились. Я женился на дочери мельника, Лотте Тапер, она родила мне чудных девочек-близнецов. Я назвал их Мартой и Мэри. Сейчас Лотта опять на сносях, и если будет девочка, я назову её Мегги, а если мальчик – Лайамом, конечно. 

Чудеса, странные гости и тревожные сны остались в прошлом. Разве что порой мне снится Сесиль, и я каюсь ей, стоя на коленях, и плачу, как бывает только во сне – а она гладит меня по голове и говорит, что прощает. Тогда я понимаю, что это сон и просыпаюсь, ведь настоящая Сесиль никогда не поступила бы так.

О Волчьем Логе я слышал разное, то хорошее, то дурное. Часть городка сгорела и пришла в упадок, но другая расцвела и поднялась. Кого-то из жителей постигли чудовищные болезни, кто-то разбогател, а кто-то живёт себе, как жил прежде, серединка на половинку. Занял ли кто-то участок на месте дома на окраине, я не знаю. Никогда не спрашивал об этом ни пилигримов, ни солдат, приезжающих к нам с юга. Порой мне кажется, что того года в Волчьем Логе не было, как не было и грязного года перед ним; что всё это время я провёл в полубреду больной, а теперь наконец выздоровел.

Я думаю, дядюшка Лайам был прав. Время двигаться дальше и жить эту жизнь, как уж получится.

Я сижу на веранде дома моего тестя, человека простого и честного, мы курим его табак и пьём крепкий кофе, который мы покупаем с моей пенсии. Моя Лотта сидит рядом и шьёт два детских чепца, и тут же в двойной коляске, которую я смастерил сам, спят Мэри и Марта. Спят сном, который возможен только в детстве, беззаботно и сладко.

Где-то вдали, за лесом, за которым остались, похоже, все приключения, выделенные мне на эту жизнь, звучит высокий голос шакала. Но он звучит так далеко, что, возможно, его и нет. Возможно, он мне только мерещится.

И это, пожалуй, хорошо.