Время двигаться дальше

Мы не сразу поняли, что там за шум за окном. Ну ладно, я не сразу понял. В местных туманах вижу я не ахти, отличать голоса одних людей от голосов людей других или даже некоторых животных не особо умею. Но после первого же окрика дядюшка Лайам вскинул голову, выключил огонь под сковородой с недожаренным блинчиком и пружинистым шагом направился на веранду, к выходу из дома.

Тетушка Мегана и я пошли за ним, а Сесиль вжалась в кресло и вся будто уменьшилась. Да ну нет, это не за ней, подумал я. Не может быть. Не посмеет. Да ему не поверит никто. Ещё бросил ей через плечо:

- Всё хорошо будет, не переживайте вы так.

А переживать было отчего.

Сэм Клиффорд был там, и не один. Он стоял впереди небольшой толпы жителей Волчьего Лога, которых мы встречали чуть не каждый день. Наших соседей и, как мне прежде казалась, добрых приятелей. Лица у них выражали какую-то неуместную торжественную решительность. Сам Сэм был в лучшей своей рубашке и пиджаке – в них он был на свадьбе, я хорошо помню, я сам на ней отплясывал, кружа по очереди в танце то невесту, то гостий на выданье, то самого Сэма. Волосы и борода его были аккуратно причесаны и даже, кажется, надушены чем-то, но в первую очередь от него прилично несло спиртным.

- Сэм, – дядюшка Лайам поправил свою лиловую жилетку, канареечный галстук, такую же рубашку и фартук в широкую полосу. – Сэм, давай поговорим.

- Давайте, – с вызовом ответил визитёр. Некоторые люди за его спиной сделали шаг вперёд. – Говорите. Но я знаю, что эта сучка у вас.

На улице было ещё более промозгло, чем обычно в такое время года в этих местах. У "гостей" тухли факела.

- Сэм, – сказал дядюшка Лайам и покачал головой, – Сесиль будет оставаться в этом доме, сколько пожелает.

На это Сэм нехорошо оскалился:

- Зря вы это, дядюшка Лайам. Сесиль пока что – моя законная жена, а значит, я буду делать с нею всё, что пожелаю. Муж и жена – одна Сатана, слыхали? Нехорошо разбивать пару, нехорошо.

При этих его словах у кого-то из толпы вырвалось: "Да, Лайам, верни девку!", и тетушка Мегана тихо, но весьма заковыристо выругалась.

- Да-да, – одобрительно кивнул Сэм. – Сам слышишь, что народ говорит. Сесиль – моя жена, и я, как её супруг, имею право вершить над нею правосудие. Все знают, что она сделала. Все знают, какое наказание за это положено в Волчьем Логе.

Конец его фразы утонул в окриках из толпы.

Да как же так-то? Почему верят ему, а не ей, не нам, не Лайаму?!

Я знал, что Сесиль невиновна. Более того, до этого утра мне казалось, что и все остальные это знали. Как знали и то, что Сэм... Ну, что он не самый лучший брачный партнёр, скажем так. Я не видел, но вот тетушка Мегана с недовольством ворчала о черных синяках на боках Сесиль, и о том, что "эту девочку надо в большой город, Лайам, а не держать у нас тут, как какую-то драную птичку в клетке!" Дядюшка Лайам отвечал на это, что кругом война, долгие ночи, на дорогах промышляют разбойники, а здесь – хоть немного, но более безопасно. "Помяни мне слово, Лайам, – бормотала тетушка Мегана ещё тише и мрачнее, – когда тебя насадят на острые колья, и всё, что ты сможеш противопоставить толпе – это кровавое дерьмо из собственной задницы, вот тогда ты поймёшь, что твоя дура-жена была права. Но будет, конечно, уже поздно". Лайам смеялся и отвечал, что ничего подобного, конечно, не произойдёт.

И вот теперь они здесь. Кольев, конечно, не видно: всё же люди Волчьего Лога не настолько дикари. Или настолько?.. Дядюшка Лайам время от времени и прежде говорил, что теперь у людей шок, что прежде почти сорок лет не было войн, и люди напуганы, потому они верят в разные глупости и могут порой перегнуть палку. А ещё он жёг камышовые стебли, посыпал порог солью и ягодами рябины и всегда напоминал жене держать наготове серп. Делалось это с такой серьёзностью, что и я проверил, будто именно потому, хоть дом Лайама и Меганы стоял на самой окраине, в нём было относительно безопасно.

Строго говоря, в дяди мне Лайам не годился (хоть я не очень хорошо определяю возраст людей на глаз), и родственником мне не был.

У него вообще, несколько я знаю, в отличие от супруги, не водилось братьев и сестер. Но почти все в поселке называли его так, вот и я начал. А Мегану, с которой, несколько я знал, они никогда не были обвенчаны, все звали его женой и своей тёткой. На это нестарая ещё Мегана, в чьих волосах было больше имбиря, чем перца, картинно закатывала глаза и говорила что-то вроде: "упырь из канавы вам тётушка!" Но всё же, чтобы не злить хозяйку неприятным ей прозвищем, я чаще называл её просто по имени и на вы. За это Мегана меня терпела и иногда делилась собранными травами для чая. Ещё они оба меня попросту жалели: я попал в Волчий Лог в самый разгар войны, осенью, раненный, не имея никакой возможности самостоятельно добраться домой. Провалялся в горячке целый месяц и едва не умер, а затем почти год приходил в себя. Мне до сих пор всегда доставались самые лучшие настойки Меганы и самые большие куски стряпни её мужа, а помощью по хозяйству в качестве платы за кров меня нагружали лишь изредка. Возвращаться домой или давать о себе знать сослуживцами мне совершенно не хотелось. Одна мысль о том, чтобы оказаться одному на дороге осенним вечером, вызывала у меня приступы паники. Не говоря уже о том, что со мной сделают бывшие соратники, если узнают, что я жив и всё это время попросту отлеживался в тепле в хорошем месте. В лучшем случае повесят как дезертира, к гадалке не ходи. Потому я извинялся и оставался здесь всё дольше и дольше, свыше всяких мер приличия.

В доме на окраине довольно часто принимали тех, кому больше некуда было податься. По словам Лайама, бывали дни, когда гостей становилось так много, что им приходилось стелить на полу. Но сейчас нас в их с Меганой доме было всего трое: я, какой-то странный безымянный парень, всё время спавший на чердаке, и Сесиль, с которой, честно говоря, я порой чувствовал себя немного не в своей тарелке.

Я знал Сесиль с прошлой зимы, когда, прихрамывая и опираясь на сучковатую трость, я начал медленно, морщась от боли, гулять по городку и знакомиться с его жителями. Сесиль была неприветливой девушкой с чудаковатым чувством юмора. Положим, скажет местный почтальон о ком-то: вот толстяк, как же его раздуло, ни в один гроб не влезет, – а Сесиль на это посмеивается, показывая мелкие мышиные зубы, и отвечает: "Не бойтесь, когда вы утонете, вы тоже таким будете!" Внешности она была скорее приятной, чем отталкивающей, хотя осанка у неё была далеко не совершенной, а манера кривляться и острить в ответ на безобидные замечания ставила многих в тупик. И всё же, неприветливую кривляку Сесиль, бледную и черноволосую, просватал статный блондин Сэм Клиффорд, сын одного из основателей Волчьего Лога. Никакими талантами, кроме фигуры и густых волос, природа Сэма не наградила (впрочем, девушки почему-то находили его привлекательным, а также считалось, что младший Клиффорд хорошо танцует). Но где чудачка, дочь вдовой учительницы, – а где сын зажиточных родителей, чья помолвка, говорят, разбила несколько девичьих сердец.

Этой весной казалось, что цветет природа – и вместе с ней расцветает Сесиль. Куда и делись её колкости и ужимки. Она глядела на Сэма с немым обожанием, прогуливаясь с ним рядом, несмело держа его под руку. А Сэм, грудь колесом, хвастался всем встречным и поперечным: видали, какая у меня невеста-красавица? Она ещё и умница!

В мае отгуляли свадьбу. А в августе понеслись слухи о том, что Клиффорд поколачивает молодую жену. Вскоре Сесиль и вовсе пришла и попросила убежища у Лайама и Меганы. Не к матери подалась, но это и понятно. Всякий раз, когда ещё незамужняя Сесиль на чьё-то "Скоро нас всех черномазыми заменят" говорила: "Душа у вас черномазая!" – миссис Минц, её матушка, только тихонько просила дочь вести себя по-человечески и не дерзить старшим. А потом вымученно улыбалась, извинялась... Она и к Лайаму приходила, и на одной измученной ноте, как молитву, тянула: "Дочка, да вернись ты к мужу, пока можно. Ведь не по-людски, при живом супруге, при живой материи у чужих людей жить..." Ну и что тут скажешь? Сесиль, это было видно, думала возражать матери, но не хотела её больше расстраивать, а потому молчала. Молчали и мы, вынужденные наблюдать эту сцену не раз и не два.

Потом миссис Минц бесследноо пропала: в последние дни сбора урожая одиночек часто забирал лес, это все знали. В начале золотого октября на лесной опушке среди подберезовиков нашли шаль и чепец миссис Минц, разорванные и в засохшей крови. Их и положили в землю. В том, что именно случилось, не сомневался никто.

На символических похоронах по бедной вдове, на которые пришел почти весь городок, Сэм Клиффорд отирался по другую сторону от того места, где у гроба стояла мрачная Сесиль. А после похорон, едва три шага ступив от могилы, завел с ней разговор: может, вернёшься, мол, теперь? Честное слово, я его чуть не избил тогда тростью – но дядюшка Лайам остановил. "Что вы творите, опомнитесь! Не в этот день, не в таком месте!" А Сесиль смотрела на меня весь вечер холодными глазами и сухо советовала следить лучше за своими бывшими сослуживцами. Потом я случайно подслушал, как она шепталась с Меганой, говоря, что вдруг это она виновна в смерти матери, вдруг она её сглазила. "Ведь у меня дурной глаз, тётушка, я знаю это..." – "Глупости, – отвечала Мегана. – Херня собачья, выбрось это сейчас же из головы, тупая твоя башка, и даже не смей при мне говорить подобные вещи!"

Младшего Клиффорда в тот вечер поколотили в кабаке без моего участия, и на целых две недели от нас отстали.

Но теперь те же люди, которые в начале сентября за глаза поносили Сэма за вспыльчивость, – стояли с ним заодно, требуя выдать им "эту сучку" для расправы. А Сесиль, которая вновь вернулась было к своим колкостям и порой за общим завтраком нет-нет да и спрашивала меня, не мучает ли меня совесть за то, что я не остался рядом с боевыми товарищами, или товарищи были настолько мерзкими людьми, что я по ним совсем не скучаю... Теперь Сесиль сидела в углу кухни, чуть не скуля, и, наверно, мысленно уже представляла себя убитой.

Нравы в Волчьем Логе бытовалив есьма современные, и если муж беспричинно поколачивает жену, никто его за это не похвалил бы. Но так уж вышло, что беда не пришла одна, и спустя некоторое время местного почтальона, мистера Энтроппа, который любил награждать всех, а особенно людей тучных, обидными прозвищами, нашли плавающим спиной вверх у берега Волчьей реки. Обычная история: Энтропп был пожилым человеком, ему тетушка Мегана и врач городка чуть не хором говорили, что у него плохие сосуды, и что, если Энтропп не сменит климат, дорого не протянет. "Тромбоз и утопление, одновременно. Стало плохо, свалился в реку. Бедный старый хрыч", – констатировал доктор Симмонс, и снял шляпу. Некогда тощего, а в посмертии – раздувшегося как пузырь Энтроппа похоронили, а по Волчьему Логу прошла новая молва. Дескать, помните, как Сесиль говорила этому бедняге, что его раздует после смерти? И видали? Его действительно раздуло!

Слухи эти, конечно, распускал никто иной как Сэм Клиффорд. Люди посмеивались, кто-то шутки ради пересказывал, кто-то журил Сэма за нехорошее желание подпортить репутацию жене, которая от него из-за его же выходок и сбежала...

Близился Дикий Гон, к которому хозяева дома на окраине относились со всей серьёзностью. Мы реже выходили в город и перестали следить за тем, какие ещё глупости придумают люди. Дел и без этого хватало. Очень болел парень с чердака, оттуда пахло тяжёлым потом, дядюшка Лайам и Мегана по очереди носили ему какие-то настои, жгли в доме душные травы. Через Волчий Лог потянулись обозы беженцев и ошмётки каких-то подразделений. Их ни о чём не спрашивали, они не останавливались на ночь, лишь покупали у нас еду, часто в обмен на другую еду или вещи, и просили налить побольше чистой воды с собой. Лайам выходил к ним в своих костюмах, которых я насчитал огромное множество. Синий, лиловый, алый, в клетку, в полоску, в золотистые листья, белый с оленьими черепами... Он предлагал им остаться, обещал безопасность и защиту. Люди озирались затравлено или устало и говорили: "Нет, нет, нам надо дальше, мы едем дальше". Ехали они и с запада, и с востока, и с юга. Только с севера никто не ехал, и на север не ехал никто: там ходили военные патрули, а вокруг дорог поменьше начинались густые леса, топи да разбойничьи тропы.

В канун октябрьского полнолуния случилась ночь, когда по всему дому хлопали ставни, и мы вскакивали посреди ночи, бежали их закрывать, а они снова открывались, и тетушка Мегана ужасно бранилась, и волосы растрепались во всегда идеальной причёске дядюшки Лайама. "Это кто-то из твоих", – говорил он жене, перекрикивая разбушевавшуюся на улице грозу. "Нет, это твои ублюдки, я за версту чую из дурную породу", – огрызалась Мегана. Мы с Сесиль послушно закрывали окна и двери, а те открывались все равно. Даже больной, вялый и бледный, гость сошел с чердака – он ловил летающие по дому бумаги и перья, подбирал осколки предметов, чтобы мы не оцарапали ноги...

Потом всё закончилось. Дядюшка Лайам пригладил волосы назад, и поправил свой галстук цвета заката над Красным морем, и вышел из дома.

Его не было всю ночь. Мегана сделалась чудовищно бледна, она сидела у окна и почти неотрывно смотрела в ночную тёмень, а нас всех крыла на чем свет стоит, если мы пытались отвлечь её от этого жуткого занятия.

Перед рассветом Лайам вернулся. Я не застал: тревожный сон сморил меня, наслав беспорядочные сны о путешествиях без цели по плохим дорогам. Потом мне рассказали, что на дядюшке Лайаме буквально дымилась одежда, и он пришел, и, сопровождаемый криками Меганы, собрал какие-то предметы из своего кабинета в плотный мешок, и ушел снова. Во второй раз он отсутствовал всего ничего, и, когда вернулся, одежда на нем тлела и облетала искрами.

Бывший ученик заглянул в гости. Так сказал сам дядюшка Лайам, в тетушка Мегана, смазывая его ожоги снадобьем, назвала мужа идиотом. Потом спросила, отчего же он ученика не пригласил в дом.

"Он бы его сжёг", – ответил хозяин дома, блаженно улыбаясь.

"Так тогда на кой ты ему столько добра нашего отдал, негодяй?!"

"Ну, обижаешь. Это всё-таки мой ученик, хоть и бывший. Вдруг ему холодно будет. Или слишком жарко. Или понадобится чего..."

Мегана сплюнула, вытерла руки от мази о подол черного суконного платья, и подытожила: "Ну, если он больше никогда не придет сюда, то славно. Я ему ещё рухляди разной в довесок дать могу. Чтобы нескоро вернуться захотел!" И Лайам смеялся, позволяя жене отчитывать себя как ребенка, и знай себе тушил на большой сковородке овощное рагу. Но ночью накануне я запомнил его совсем другим: холодным и решительным человеком, который накоротке с самыми чудовищными ужасами.

Увидел я этого человека и сегодня, когда толпа, начиная распаляться, требовала выдать им Сесиль для народного суда, а Лайам, невысокий и худощавый, стоял на пороге веранды, будто защищая впалой грудью свой дом – и нас, его обитателей, от всего вообразимого зла, какое лишь есть на свете.

Видя решительность этого человека, сын начальника полиции Сэм Клиффорд отступил. Между ними произошло что-то вроде дуэли на взглядах, и после Сэм сказал:

- Ну, хорошо, ладно, мистер Стэгмэн. Пускай эта дрянь Сесиль останется пока у вас. В конце концов, вы строили этот город, вы помогали лечить наших раненых и больных, хотя сами так и не вступили в армию, – о том, как он с отцовской помощью умудрился избежать призыва, младший Клиффорд умолчал. Но сказал другое. – Так что будем считать это чем-то вроде последнего знака уважения к вам. Так сказал, на прощание.

С этими словами он двинулся прочь сквозь промозглый осенний туман, и часть толпы ушла с ним, а другие остались у порога дома – увещевать дядюшку Лайама и тётушку Мегану выдать Сесиль, пока не поздно.

- Подумайте хорошенько, дядюшка Лайам, – говорил сморщенный, как столетнее яблоко, Дэррил Пикок, хозяин таверны "Волчий хвост". – Ведь мы же не варвары, девчонке ничего не будет. Никто не собирается её топить или жечь. Ну, поругает её Сэм немного, может, даст под хвост пару раз, чтобы не болтала глупостей...

После этих слов Мегана плюнула трактирщику под ноги и ушла в дом. Я похромал за ней, смотреть в глаза этим людям не хотелось. Краем уха я услышал, как старший Клиффорд, полковник, который всё это время был среди людей, басит:

- Лайам, я ручаюсь за своего сына. Я могу дать вам своё слово офицера, что Сесиль останется живой и на свободе.

- Нехорошо как-то, – сказал я. Мегана вертелась юлой по кухне, открывая и закрывая ящики, а некоторые запирая на ключ; собирая и компонуя разные предметы. – Думаете, у нас мало времени, да?

Только тогда она обратила внимание на меня, будто впервые увидела.

- Времени, Роберт, если тебя, конечно, действительно так зовут, у нас не так чтоб мало. Его у нас попросту нет. Иди собирай мешок, – она выложила в дорожный судок для снеди последний блинчик, с одной стороны почти сырой, а с другой – пережаренный. – Не зваться мне Меганой, если ещё до полуночи они не попытаются здесь всё сжечь.

Дело принимало нешуточные обороты. И, честно говоря, я предполагал погром... Но пожар?

- Я могу просто сдаться.

Сесиль всё это время была здесь, в том же кресле, в котором мы её оставили.

- Я могу выйти прямо сейчас, могу догнать Сэма, и поговорить с ним, и...

- Не смей.

Выражение лица Меганы было пугающим.

- Да ладно, тётушка. Что они мне сделают? Ну, помашут кулаками немного, дурой обзовут, может, Сэм за косы потаскает, если ума не хватит...

Ведьма Мегана Фостер приложила длинный тонкий палец к губам Сесили. Будто запечатала.

- Просто молчи. На поясах двух из них я видела пеньковые веревки поверх ремней. Это приговор. Такое никогда ничем хорошим не кончается. Уж поверь мне, Сесиль Минц. Я знаю, о чем говорю.

Той ночью мы не ложились допоздна, сидели в гостиной и играли в скрэмбл. Гость с чердака, чьего имени я так и не узнал, высокий и смуглый парень с глубокими тенями под светлым глазами, оказался весьма начитанным игроком, и постоянно нас обигрывал. Даже дядюшке Лайаму пришлось дважды открыть словарь и убедиться в правоте соперника. В целом же, слов за ночь было сказано меньше, чем выложено на столе.

Но в эту ночь за нами не пришли. Не пришли и в следующую: мы были в самом сердце осеннего солнцестояния, люди разбрелись по родственникам и играли в загадки и "ведьмин труп". К Мегане приехали её двоюродные сестры, и нас, мужчин, почти насильно выставили из гостиной.

Дядюшка Лайам отправился в свой кабинет за подходящим к случаю вином, а мы с соседом сверху сели на ступенях дома на окраине и раскурили остатки моего табака. Я не курил почти год, и от крепкого горького дыма было и сладостно, и почти больно.

- Как думаешь, будет сегодня что-то... особое?

Потом я припомнил, что парень-то ещё не был здесь в прошлом году в это время. Он только пожал плечами:

- Вы полагаете, кто-то придёт драться? Сегодня?

- Нет. Все драчуны в пабе, на могилах родни или в церкве. Я имею в виду здесь... В прошлом году было много гостей. Много девушек красивых. Ничего не хочу сказать, но сестры у тётушки – почетные матрёны, она сама замужем, Сесиль тоже... А те даты были и помоложе, и посмелее.

Он покосился неодобрительно:

- Война кругом.

- Это правда...

Само то, что родня Меганы смогла перебраться через лес в это спутанное время, было чудом. Да и настроения в поселке... Да и Сесиль... В прошлом году, полупьяный от истощения организма, в городке в двух шагах от линии фронта, я все же до утраты чувствительности нацеловался с одной из цирковых актрис, бывших в Волчьем Логе проездом. Но теперь не до гуляний.

- Но если хотите, можете попробовать мой табак, – он пожал плечами. – Я его курю порой в полнолуние, когда худо. Другие, кто приобщился, говорили, он с человеком творит разные чудны‌е вещи. Всё вокруг становится как во сне, видятся воплощения тайных желаний и материализация чувственных образов. Будете?..

Я кивнул.

- Ну, давай сюда свой табак.

Не знаю, курево на меня так подействовало, полнолуние ли, но сосед, чьего имени я вновь не спросил, не соврал. Я давно не чувствовал себя так легко и беспечно, с тех времён, когда был гораздо моложе и здоровее, а тяжесть ружья в руках и ножа на поясе сулила неплохой заработок и не казалась чем-то дурным и проклятым. Поляна перед домом Лайама и Меганы расцветилась огнями всех оттенков небесной сини и золота; в ушах стоял чудесных перезвон колокольчиков, и ангельские женские голоса пели какой-то дивный хорал.

Потом я посмотрел на соседа, и его внешний вид очень меня позабавил: вместо человека рядом со мною сидел большой худой косматый пёс в человеческой одежде. Я посмеялся таким играм разума, но все же решил благоразумно пройти лечь в постель. Обернулся на дом – тот зарос густым плющом и виноградом. Вошел – внутри тоже джунгли, под ногами вода, из гостиной летят крики птиц. Три птицы играли там: две чайки и одна сварливая черная галка по очереди вынимали из колоды карты и бросали их в воду на полу. Я вежливо пожелал птицам доброй ночи и отправился туда, где должна была быть выделенная мне спальня. Навстречу из кабинета дядюшки Лайама вышел безрогий благородный олень с бутылкой коньяка в зубах, одетый в прекрасный голубой пиджак и шляпу с остролистом.

- Роберт, что с вами? – прорычал он сквозь зубы. – Вы так бледны...

- Все в порядке. Выкурил с непривычки слишком много табаку за раз. Лягу спать, и всё пройдёт наутро.

А в спальне меня ждала Сесиль. Она стояла в углу и смотрела, как я снимаю туфли и куртку, как ложусь на кровать, и смеюсь, и качалась из стороны в сторону. Я понимал, что никакой Сесили рядом нет и быть не может. Она села рядом и спросила, чего бы мне хотелось. Я сказал, что хотел бы уснуть в её объятиях, и положил голову ей на колени. Она не возражала.

Наутро её, конечно, не оказалось рядом, но по всему дому валялись птичьи перья, а на ковре в прихожей я заметил следы больших оленьих копыт.

Признаюсь честно, что забыл о Сэме Клиффорде. Ну, знаете, как порой забываешь о смертельной болезни кого-то из родителей, просто потому что не хочешь, чтоб они тебя покинули. Близились холода, поток беженцев почти иссяк, дела по хозяйству были уже сделаны, мы ходили всей компанией в лес и в поля, у тётушки Меганы за пояс всегда был теперь заткнут острый серп, а дядюшка Лайам прятал во внутреннем кармане пальто странный старинный пистолет. Меня это прям смешило: что даст одноразовая пукалка или сельскохозяйственный инструмент против дюжины взрослых мужиков, если те вздумается прийти с настоящим огнестрельным оружием? Или просто бросить в нас факела?

Я спал отвратительно, мне снились чайки, клюющие людям глаза, и Сесиль в гробу, и даже отвары и настойки моих добрых хозяев помогали мало.

За следующие две недели произошло решительно мало запоминающихся вещей: мой сосед нашел в лесу гриб размером с пятилетнего ребенка; выпал и тур же растаял первый ноябрськиы снег; дядюшка Лайам придумал новый рецепт яблочного пирога; полковник Клиффорд слёг с инфарктом, частично парализованный. Проговаривали, что кто-то отравил беднягу, а ещё, конечно, что не обошлось без злого глаза Сесиль. Девушка плакала от бессильной ярости и была молчаливее обычного. А ещё тётушка Мегана при двух свидетельницах назвала её своей ученицей, обещая, что это поспособствует разрешению дела.

За нами пришли на следующее утро после скромного, тихого праздника в честь нового статуса Сесиль.

(Продолжение следует)