Wasteland: East Texas.
Dawn of the Dead.
Равнины, выжженные земли и остатки мегаполисов
Восточный Техас давно привык выживать среди караванных потоков, слухов и старых договоров, сплетавшихся здесь так плотно, что чужой просчет легко становился чьей-то выгодой. Хардстоун перегонял людей и грузы с места на место, Нью-Абилин бережно хранил номера, расписки и наследие Штормового Состава, между ними держались торговые узлы, в которых риск заранее вписывали в цену, почти наравне с патронами или водой.
Связь с Луизианой воспринимали как часть выживания: без нее снабжение быстро проседало после налетов, болезней и очередных срывов маршрутов. Радиационный фон здесь оставался ниже, аномалии попадались реже, дороги удавалось просчитать хотя бы на несколько переходов вперед; поэтому Восток легко оставался убежден, будто завтрашний день можно удержать в расчете, пока Пустошь снова и снова доказывала обратное.
Восточные техасцы любили повторять: цивилизация держится на вещах, продолжающих работать, пока вокруг сыплются металл, люди и принципы. За речами о правилах у них обычно прятались счета или рычаги влияния, торговля легко становилась привязью; сотрудничество позволяло сделать чужой город зависимым от своих караванов, фильтров и терминалов. Запад в таких представлениях выглядел местом суровым до бессмысленности, где слишком много молчали, охотно терпели лишнее и поздно понимали цену собственной стойкости.
С этой привычкой Восток редко шел на прямое завоевание; привычнее было войти в чужую жизнь через ремонт генератора, караванный заем или охранный договор, после чего отказ от подобной помощи оказывался дороже подчинения.
Хардстоун
Город, что не верит в стены.
Хардстоун собрался на месте, где когда-то сходились автомагистрали, линии Union Pacific и автоматизированные грузовые коридоры; полумертвые дорожные табло RobCo до сих пор предлагали объезды несуществующих пробок, словно само место надеялось, что товарные потоки переживут любую человеческую глупость. После Великой Войны уцелело достаточно довоенного железа: диспетчерские, навигационные маяки, склады, полуавтономные распределители и грузовой робот, который раз в месяц пытался доставить ящик довоенных товаров мертвому адресату; они часто ошибались, но еще могли подсказать, куда тащить груз и где лучше не останавливаться на ночь.
Первые выжившие недолго спорили о наличии оборонительных стен: на открытой равнине любой неподвижный город вскоре превращался в мишень для райдеров, мутантов и голодных соседей. Вместо камня выбрали движение, и Хардстоун постепенно стал местом, меняющимся вслед за угрозами, нехваткой топлива и смещением торговых путей.
Основу города составляли бронированные контейнеры и железнодорожные платформы; поверх них наваривали кузова ржавых тягачей, модульные блоки General Atomics, приводные узлы, корпуса мистеров-помощников и таблички «Have a General Atomics Day!», а еще все, что держалось после второго удара кувалдой. Временные мосты, тросовые переходы и лифтовые секции на сервоприводах перетягивали между конструкциями так часто, что вчерашняя дорога к бару утром могла вести к складу боеприпасов; навигационные терминалы больше напоминали азартную игру, чем карту.
У местных даже ходила шутка: карта Хардстоуна стареет быстрее молока брамина, и семидневная схема годится разве что подстелить под протекающий генератор.
«Око Равнин» держалось вокруг Хардстоуна подвижным кольцом: мобильные вышки, бронеплатформы, патрульные точки, мачты с довоенной оптикой, ближние радары, корректировочные посты и базы быстрого реагирования постоянно сдвигались. На старых картах это выглядело защитным периметром, в жизни оборачивалось сетью людей, первыми замечавших беду и чаще остальных плативших за нее.
В ход пускали восстановленные сенсоры, Пип-Бои полевых разведчиков и автономные дроны ранних моделей, обычно переведенные на ручное управление: прошивки любили принимать стаю Когтей Смерти за крупный скот с низким приоритетом. Отсюда следили за торговыми колоннами, райдерами, кочевыми племенами и крупными сдвигами Пустоши; миграции мутантов в полевых сводках сухо проходили под словом «движение», хотя все понимали, сколько трупов может прятаться за этой записью.
Службу в «Оке Равнин» мало кто выдерживал долго: бойцов выводили на внешний контур на несколько недель, затем меняли, лечили, отпаивали, иногда просто запирали в темном контейнере, пока в руках не утихала дрожь. Среди личного состава говорили, что именно «Око» чаще всего становилось последней ступенью перед уходом из города навсегда, причем никто не уточнял, выбирались ли они сами.
Квартал начинался там, где Хардстоун переставал быть понятным: жилые контейнеры, мастерские и переходы налезали друг на друга, между ними прятались ночлежки, бары, полевые клиники, оружейные лавки, пункты найма и учебные ячейки для всякого, кто готов был отдать крышки за умение стрелять, чинить фильтр или вскрывать дверь без лишнего шума, а рядом — тир с жестяными Волт-Боями.
Модули таскали по городу без объявлений: сегодня человек спал рядом с медпунктом, завтра просыпался над оружейным складом, послезавтра обнаруживал, что лестница к его двери уехала вместе с чужой мастерской. В Хардстоуне к подобному привыкали почти сразу; потерять соседей за ночь и к утру получить новых здесь было почти бытовой мелочью.
В «Сдвиге» корни тоже пускали редко. Через него проходили караванщики, охотники за артефактами, разведчики, курьеры, беглецы из прежних лагерей Штормового Состава и дезертиры из фракций, о которых вслух уже не хотелось вспоминать. У многих в карманах до сих пор лежали спиленные жетоны или номера; выбросить их не хватало ни смелости, ни уверенности. Дольше всех задерживались техники, энергетики и те, кто понимал городские кишки лучше живых людей.
Центральные ангары и открытые платформы Хардстоуна прозвали «Перекрестком Пыли» без всякой любви к красивым названиям: там действительно сходилось все, что шло через Восточный Техас. Номерные жетоны, топливные талоны и расписки принимали охотно, спорили долго, но последнее слово почти всегда оставалось за крышками.
На прилавках появлялось все, способное двигаться, стрелять, светиться или хотя бы дожить до следующего воскресенья: оружие, боеприпасы, микрофьюжн-ячейки, химия, медикаменты, электроника, детали для автоматонов и сведения, за которые иногда платили дороже, чем за плазменную винтовку. Еду проверяли особенно долго: в Хардстоуне давно знали, что хороший запах не мешает мясу светиться в темноте.
При Штормовом Составе «Перекресток Пыли» без стеснения оформлял продажу рабочей силы и гулей, которых отправляли на самые тяжелые переходы. После распада Состава торговлю людьми запретили на вывесках и в речах, но прежняя привычка просто переоделась: рабов стали называть держателями контрактов, боевые долги превратили в право взыскания, пожизненную кабалу записали добровольным соглашением, из которого почти никто не выходил живым или целым.
Проповедников Озаряющих Рассвет на рынке встречали плохо и старались держать подальше от дешевых ночлежек. Появлялись они редко, но после их визитов пропадали гули, должники или люди, уже занесенные в чужие списки; торговые дома шипели о саботаже, сами Озаряющие называли это возвращением к истокам.
«Молот» занимал уцелевшие ангары и диспетчерские довоенной поры, где рядом с топливными хранилищами, серверными блоками и станциями питания постоянно пахло горячей пылью, озоном и машинным маслом. Там же заседал Совет Маршрутов — логисты, караванные старшины и вооруженные посредники, решавшие, какие маршруты сегодня получат охрану, а какие останутся «безопасными» лишь на бумаге.
Власть у Совета была негласной: без его молчаливого согласия генераторы глохли, ворота не открывались, караваны внезапно теряли охрану.
Ходили и другие слухи, словно в закрытых секторах до сих пор шевелились старые аналитические машины или андроиды, умевшие предсказывать торговые провалы, вспышки насилия и миграции мутантов по одним только обрывкам радиопередач. Подтверждений этому не находили, доступа к таким вещам никто не имел; в Хардстоуне, впрочем, одного слуха хватало, чтобы цена на охрану выросла к вечеру.
На городских схемах «Черные ангары» проходили зоной утилизации списанных модулей и оборудования. Население знало правду достаточно ясно: именно там заключали сделки, о которых на «Перекрестке Пыли» говорили на полутонах; там проходили нелегальные биомодификации на криво собранных автодоках, между медицинскими лампами и банками с мутировавшими образцами, обкатка экспериментальных технологий, продажа данных о бункерах «Волт-Тек» и закрытых путях.
После распада Штормового Состава туда стеклись ремесла Состава: подделка жетонов, переписывание расписок, обмен людьми под видом трудовой повинности и договоры, составленные так, что подпись становилась медленным приговором. Ангары существовали негласными сделками между торговыми домами, логистами и наемниками
«Синие Линии» были россыпью мобильных клиник, ремонтных пунктов и технических узлов, уезжавших вслед за поломками, болезнями и очередным переносом кварталов. На городских схемах их отмечали синим цветом; бумага быстро рвалась, терминалы врали, но название прижилось.
Свидетели Пустоши чаще всего появлялись именно там, выдавая себя за наемных медиков, инженеров или просто прохожих, вдруг слишком хорошо понимающих, куда бить по генератору, чтобы тот снова заработал; местные называли это молитвой гаечным ключом. Они лечили, чинили критические узлы, приводили в чувство энергосети, но крупных начинаний избегали; в Хардстоуне всякая заметная помощь скоро обрастала хозяевами.
Нью-Абилин
Концентрация чисел, долгов и теней Штормового Состава.
Караванные пути Восточного Техаса сходились на голой равнине, где прятаться было негде, радиационных барьеров не оставалось, горячий ветер гонял пыль между бетонными обломками, торчавшими из земли словно кости древних существ — именно здесь образовался Нью-Абилин.
К концу эпохи Реки Соглашений город уже превратился в главный узел Штормового Состава. Здесь переписывали людей, грузы, расписки и рабочие смены, распределяли пленников по ролям, выдавали номерные жетоны; после распада Состава Нью-Абилин сохранил это наследство и стал живым архивом дисциплины, металла на шее и старых взысканий.
Бывшие казармы, склады и административные здания обросли жилыми блоками, рабочими секциями, мостами, лестницами и трубопроводами; между ними всегда кто-то шел с папкой, жетоном или винтовкой. За нарушение местных правил человек мог заплатить жизнью, новым контрактом или строкой в чужом журнале, что в Нью-Абилине порой значило одно и то же.
Постоянных жителей здесь было мало, потому что Нью-Абилин поддерживался потоком тех, кому требовалось заработать на навыках, спрятать прошлое или переждать охоту за головой. Одни застревали на месяцы, другие исчезали спустя несколько часов, оставив после себя разве что отметку у писаря.
Главное здание города когда-то служило штабом мобилизации и распределения. В его кабинетах регистрировали рекрутов, назначали им работу, имена постепенно стирали, заменяя их номерами на металлических жетонах.
После распада Состава командование исчезло, хотя старые договорные правила остались. Записи, жетоны и полевые журналы продолжали жить по привычным законам: нарушители пропадали, расписки получали новые сроки, местные «полевые советники» — бывшие офицеры, писари и охранники Состава — решали споры так, словно приказ сверху еще мог прийти по радио. Никому они больше не подчинялись, только вот в Нью-Абилине это почти ничего не изменило.
В закрытых комнатах еще долго лежали архивные списки: караванные должники, пленные гули, выкупленные работники, люди, исчезнувшие после бунта 2213 года. Одни журналы пострадали от огня и сырости, другие переписали вручную; про некоторые говорили, будто их нарочно оставили неполными, чтобы отдельные расписки можно было вытаскивать из прошлого снова.
Узел Контрактов занимал бетонное здание старой транспортной корпорации, кое-как усиленное металлическими панелями. Здесь записывали охрану караванов, зачистки, доставку грузов, поиск пропавших, устранение целей и передачу рабочих сроков; каждую строку старались продублировать там, где ее сложнее стереть.
К договорам прилагались жетоны с номерами и отметками о выполнении. Потерять свой жетон значило почти признать вину, люди из черного списка обычно уходили из города без следов и свидетелей. Полуживые терминалы сбоили, данные пропадали в пустоте, журналы переписывали вручную, из-за чего ошибка логиста могла внезапно стать новым сроком службы.
Свидетели Пустоши когда-то саботировали именно в эту систему: подменяли жетоны, путали журналы, вытаскивали пленных из списков и помогали им исчезнуть за караванными стоянками.
Перед Узлом Контрактов раскинулась открытая арена, пыльная и вечно истоптанная. Караваны, отряды наемников и торговцы встречались там ради сделок при десятках свидетелей, а рядом могли устроить публичный бой, если никак не могли сойтись в цене.
Торговались тут жестко и без красивых слов: оружием, боеприпасами, деталями генераторов, да старыми картами. Иногда на кон ставили человеческую жизнь, хотя вслух это уже редко называли рабством после распада Состава; проигравший мог не умереть сразу, ведь его расписку переписывали в новый контракт, превращая годы службы в платеж.
Бывшие казармы Состава со временем стали жилыми блоками, вытянутыми вверх и связанными железными мостами, лестницами, трубами и привычкой не смотреть вниз. Внутри теснились механики, оружейники, связисты, медики и бывшие рабы, лучше других знавшие звук охранничьего шага в коридоре.
Электричество приходило рывками, старые лампы накаливания моргали вместе с химическими фонарями; узкие переулки между блоками быстро набивались жарой, запахом масла и чужими голосами. Любая ошибка там находила расплату почти сразу: дракой, исчезновением или новой подписью, поставленной уже после того, как человека прижали к стене.
Стоянки окружали Нью-Абилин неровными кольцами. Там останавливались торговцы и райдеры со всей Южной Пустоши; в удачные недели лагеря разрастались почти до второго города, в плохие пустели так резко, будто сама равнина проглотила дороги.
При Штормовом Составе отсюда уходили колонны с грузами и гулями, которых отправляли туда, куда живых людей было жалко. Открытые цепи и клетки теперь убрали с глаз, однако довоенные привычки выдавали себя иначе: кто-то здесь спал у чужого склада, другой работал за воду и право не попасть в журнал, третий носил жетон, хотя Состава уже давно не существовало.
Свидетели Пустоши появлялись на стоянках часто: раньше они выводили рабов за город, теперь подменяли жетоны, чинили генераторы и оружейные установки так, чтобы никто не мог назвать это вмешательством. Для жителей их помощь выглядела цепочкой странных совпадений: вдруг заработал насос, пропал охранник или караван, полный детей, ушел раньше проверки.
Озаряющих Рассвет среди стоянок тоже видели, хоть и реже. С писарями они открыто не спорили, зато могли накормить гуля, спрятать больного или уговорить должника уйти до переноса номера в следующий список. В Нью-Абилине их за это называли вредителями, прикрывающими саботаж речами о Матери Радиации.
Аномалии
На границе с Луизианой попадались участки равнин, которые с дороги ничем себя не выдавали: та же почва, тот же свет, то же плоское небо. Стоило только войти глубже — жара будто исчезала; пот не выступал, дыхание не пересыхало, в то время как кожа теряла чувствительность так незаметно, что человек успевал поверить в благосклонный день на Пустоши.
Через несколько часов тело начинало высыхать без привычной жажды. Жидкость уходила, тревожные сигналы почти не появлялись, неподготовленные люди часто погибали просто потому, что продолжали идти, уверенные в норме своего самочувствия. Происхождение аномалии обычно связывали со старыми опытами по климатической маскировке и сокрытию теплового следа военных объектов; часть станций разрушилась, а их излучатели до сих пор работали обрывками, оставляя в ощущениях мертвые пустоты.
Из-за таких мест связь между штатами постоянно обрывалась, огромные участки равнин обходили по старым отметкам проводников — те оставляли на земле мокрую ткань: если та высыхала меньше чем за минуту, то дальше не шли, даже если путь казался чистым.
На открытых пространствах Техаса было немало мест, где звук вел себя неправильно, будто нарочно издевался над привычкой выживать. Выстрел запаздывал, шаги раздавались впереди, крик возвращался спустя несколько секунд уже чужим, с переломанной интонацией.
Эхо-поля сбивали направление звука и ломали задержку отражения. В бою это быстро превращалось в смерть: стрелок не понимал, откуда бьют, напарник мог оказаться ближе, чем казалось, радиосвязь внутри зон начинала накладывать передачи друг на друга или возвращать их с опозданием.
Обычно их объясняли подземными пустотами после ракетных ударов и поврежденными акустическими установками старых полигонов. Часть этих установок, по слухам, испытывали на солдатах, проверяя, сколько ложных сигналов нужно человеку, чтобы он начал стрелять в своих.
Племена за границей Техаса обходили эхо-поля стороной и называли их «местами, где земля врет». Даже самые злые преследователи редко заходили глубже первой линии искаженного звука.
