Wasteland: West Texas.

Равнины, выжженные земли и остатки мегаполисов

Западный Техас даже не делал вида, что пытается выживать сообща и с перспективой на будущее — здесь могли предложить разве что сухую землю под ногами и шанс пережить еще один день — и без обещаний на следующий. 

Доверие здесь зарабатывали делом: караваном, вернувшимся после песчаного пояса; проводником, не бросившим раненого; стрелком, который помнил, где лежит чужая могила. Кошары бежавших от Штормового Состава держались в памяти, поэтому грубость западных техасцев всегда была оправданной. 

На Востоке Запад называли примитивным и неудобным, там не понимали, зачем держаться за места, которые ничего не обещают. Западные техасцы смотрели на восточных караванщиков с подозрением: слишком много должников, избыток терминалов и людей, верящих, что чужую жизнь можно удержать строкой в журнале. Местная проверка на выживание выходила проще и злее: человек доживал до утра без этих подпорок либо оставался в песке.

До открытой войны между регионами дело не доходило: обе стороны понимали, что стоит этой тонкой границе расползтись, Пустошь скоро доберется до караванных счетов Востока и до упрямых костей Запада.

Форт-Калхун

Пристанище стариков.

Низкий радиационный фон, сухой воздух и пыль с запахом потертого металла делали Форт-Калхун похожим скорее на долгую остановку, чем на начало чего-то нового. В нем не чувствовалось стремления расти, спорить за землю или обещать кому-то будущее; люди словно заходили сюда ненадолго, садились у стены, слушали тишину и почему-то оставались. Караваны появлялись редко, без суеты, наемники еще реже, будто даже им было неловко шуметь среди этих корпусов.

Начало было простым: довоенный армейский полигон и учебный комплекс Национальной гвардии. После войны стрельбища еще использовали, склады перебирали, ограждения чинили из привычки, ожидая приказа, который так никогда и не поступил. Штурма не было, падения тоже, последнюю героическую оборону никто не устраивал. В какой-то день стало ясно, что воевать больше некому и не за что, после чего те, кто дожил до этого понимания, остались; позже к ним потянулись старики из соседних поселений, несущие с собой винтовки без ремней, старые жетоны и молчание.

Без рейдов, званий и торговли красивым будущим Форт обходился спокойно. Здесь можно было дожить остаток лет, не доказывая каждый день, что ты еще годишься на что-то.

Асфальт здесь давно треснул, разметка расползлась, линии построений едва угадывались под пылью. Смотров на Плаце больше не проводили, команды не отдавали; место просто не трогали, словно ржавая внутренняя связь могла однажды хрипнуть и позвать всех обратно. 

Утро собирало здесь жителей без команды: один штопал ботинки армейским набором, другой проверял оружие без патронов, третий сидел на ящике из-под армейских пайков и грел колени на солнце. Караваны иногда заводили прямо туда, чтобы обсудить дорогу, радиоактивные пятна и цену сопровождения, причем говорили негромко, без угроз, почти как у постели больного.

Бывшие казармы переделали под жилье абсолютно без фантазии; Корпуса Выживших встали низкими длинными рядами: узкие коридоры, общие помещения, металлические двери, на которых замки давно потеряли смысл. Внутри почти ничего не запирали, да и воровать было нечего, ведь личные вещи умещались у койки — оружие, инструмент, потертая фотография, жетон, номер или кусок формы с нашивкой подразделения, которое исчезло вместе с Великой Войной. 

Жильцами становились ветераны разных организаций, охранники караванов, инструкторы, стрелки и техники. Часто попадались те, кто служил Составу, воевал против него или слишком долго держался его дорожной тени, пока чужие приказы не въелись в жесты. После распада Состава часть таких людей осела по региону, и Форт-Калхун стал одним из немногих мест, где прошлое теряло практическую пользу. Вопросов здесь не задавали, пока человек сам не начинал говорить. А если начинал, то его слушали молча.

Цепочку сторожевых вышек, мишенных установок и наблюдательных постов на окраине называли Линией Ветра. Когда-то там проверяли дальность стрельбы и реакцию новобранцев, теперь по мишеням не били, но механизмы поворота и дальномеры по-прежнему смазывали. Старики поднимались наверх уже без служебной причины: посмотреть вдаль и дать памяти самой выбрать, что сегодня всплывет из мертвого времени.

Равнины Техаса с вышек казались пустыми, выжженными и почти мирными. Радиационные пятна отмечали на выцветших картах, только с высоты они не отличались от обычной земли; оставались небо, пыль и такая даль, после которой люди все реже решались снова уходить в Пустошь.

Дыхание старого мира еще чувствовалось в бетонном складе Контейнера Остатков: частично живые терминалы, ручные журналы, инструменты и запчасти к технике, которую уже почти никто не использовал, лежали на полках и в ящиках. Генераторы и радиостанции держали на ходу больше по инерции, чем из нужды. Склад торговлей в привычном смысле не занимался: вещи выдавали по договоренности и репутации — бесплатно, за работу, дежурство или обещание остаться еще на сезон.

Свидетели Пустоши подходили к этому складу осторожно и почти не вмешивались. Форт-Калхун был слишком неподвижен для их привычных исправлений и слишком тих, чтобы в нем можно было менять что-то незаметно.

Низкий забор из старых рельс огораживал небольшой участок за корпусами. В землю там втыкали таблички, шлемы, винтовки и ножи. Дат не писали, событий тоже, хотя иногда оставляли имя, иногда пустой металл, будто покойный и сам не был уверен, что заслужил больше.

Скорбью это место не ограничивалось. Многие просто стояли перед табличками и воткнутым оружием, проверяя, не стали ли уже такими же безмолвными остатками, только еще ходящими.

Внутренние отношения

Лидера в Форт-Калхуне не было, зато авторитет узнавали без объявлений. К тем, кто прожил здесь дольше остальных и говорил реже прочих, шли, когда нужно было решить спор, распределить дежурства или понять, пускать ли караван на ночь. Их не выбирали и не назначали; управлять Фортом никто не рвался, потому что такая обязанность приносила не привилегии, только чужие просьбы и лишние часы без сна.

Со Штормовым Составом Форт-Калхун напрямую связан не был. Состав не держал здесь штабов, не вел полноценных списков и так и не сумел вписать город в свои караванные линии. После 2214 года в Форт начали приходить бывшие бойцы, охранники и техники Состава: не завоевателями, скорее людьми, которым больше некуда было деть руки, привычку к приказам и усталость от прежних расписок. 

Город не разрастался и не исчезал; он просто оставался на месте, что для Пустоши, привыкшей пожирать все движущееся, уже само по себе значило немало.

Сан-Руфо

Последователи Матери Радиации

Обугленные каркасы, пыльные аудитории и бетонные лестницы, ведущие в никуда, остались от довоенного техникума и редких пригородов, между которыми устроился Сан-Руфо. Земля вокруг была сухой, выжженной, почти голой; редкие кусты цеплялись за жизнь так упрямо, что их не вырывали даже дети. Прятаться город не пытался: издали виднелись низкие силуэты, длинные тени, ряды навесов и солнечные панели, вычищенные почти как ритуальные предметы Матери Радиации и блестевшие в мареве, будто осколки старого обещания.

За спасением приходили многие, хотя само слово в Сан-Руфо скоро теряло привычный смысл и обрастало совсем иной тяжестью.

Тех, кто, по словам Озаряющих, услышал зов Матери Радиации, принимали без долгих расспросов. Новоприбывших почти не спрашивали о прошлом: снаружи они могли быть беглецами, больными, должниками или убийцами, в Сан-Руфо важнее становилось другое — кем их собирались сделать после принятия. Облегчение там не обещали сразу: его растягивали на процедуры, работы, лекции, дозы облучения и привычку благодарить за боль, пока человек уже не мог понять, где закончился он сам и началась воля города.

До Второго Пепла главным центром Озаряющих Рассвет оставался именно Сан-Руфо. После катастрофы движение рассыпалось на малые группы, отдельных проповедников и уцелевших, вынесших город в привычках: уважении к гулям, страхе перед антирадином, вере в стабилизацию и уверенности, что радиация не убила мир окончательно, скорее заставила его принять другую форму.

Тех, кого Сан-Руфо еще не решался впустить глубже, встречала Граница Миров вдоль разбитых дорог и сервисных проездов. Сезонные рабочие, больные, изгнанники, беглые гули и все, кто пока не прошел первичную стабилизацию, селились именно здесь.

Старые дома без ремонта, сборные бараки и ангары, переоборудованные под общие спальни, давали самый простой кров. Воды хватало, но ее выдавали по норме; перебои с электричеством называли частью привыкания к ограничениям, хотя люди на Границе Миров стремительно учились слышать за такими словами обычную нехватку. Работы было много: чистить зараженные участки, обслуживать солнечные фермы, сортировать металлолом, вручную фильтровать воду. Платили чаще продуктами, медикаментами или правом остаться еще на цикл, крышки появлялись реже и уходили быстрее.

Покидать Землю Радиации не запрещали, только припасов не давали. По местным верованиям, город уже дал человеку всё необходимое, дорога дальше принадлежит его собственному выбору. 

Во время противостояния со Штормовым Составом беглые гули и должники чаще всего оседали именно на Границе Миров. Озаряющие редко называли это спасением вслух; следы стирали охотно, меняли имена, прятали людей среди рабочих групп и не отдавали тех, кто, по их словам, уже прошел под взгляд Матери Радиации.

Широкая пустота в центре Сан-Руфо называлась Нулевым Шумом. По периметру стояли частично восстановленные и перепрофилированные корпуса; в одном из них когда-то находилась неразорвавшаяся ядерная боеголовка малой мощности — та самая, вокруг которой и сложилась вера Озаряющих Рассвет. Позже заряд исчез: одни уверяли, что его вывезли, другие говорили о разборке на компоненты, третьи шептали, будто он до сих пор где-то под городом. Подтверждений не сохранилось, но само здание осталось особым местом.

Часы стабилизации проводили на Площади Нулевого Шума: добровольные на словах процедуры дозированного облучения, от которых отказывались редко и с плохими последствиями для репутации. В ход шли старые медицинские установки, рентгеновские аппараты и излучатели, снятые с промышленного оборудования; дозы записывали вручную в толстые бумажные журналы. Озаряющие учили, что радиация выравнивает тело и разум, исправляя их ошибки до состояния, которое нынешний мир признавал пригодным.

Внутренний уклад становился заметнее за Нулевым Шумом. Там жили те, кто прошел полный цикл, и это сразу было видно: дома стояли ровнее, проходы чистили чаще, сухие канавы для пыли и стоков шли между рядами; рядом работали школы, мастерские, склады и медицинские блоки.

Одежда у Принятых была простая, почти одинаковая, с символом восходящего солнечного диска. Работали они меньше людей с Границы Миров, взамен регулярно ходили на ритуалы, лекции и собрания, где проповедники тихим голосом напоминали: облегчение тоже нужно заслужить.

Гулей среди Принятых было много: ухоженных, спокойных, неагрессивных, с чистыми повязками и неторопливой речью. Детям их показывали живым доказательством пути Сан-Руфо.

Миссионеров часто встречали в городах, на стоянках и у караванных костров. Они не запугивали, не обещали чудес; говорили ровно, уверенно и почти ласково о цели, боли, временной неустойчивости тела и Матери Радиации, которая будто бы знала для каждого лучшее место.

Запах менялся за жилыми рядами: пыль, озон, лекарства и перегретый металл вели к Секторам Выравнивания. Там собирали зараженные материалы, испытывали фильтры, облучали растения и животных малыми дозами. Работали добровольцы и те, кому проповедники говорили: «ты еще не готов к следующему этапу». Тяжелый труд возле источников излучения объявляли ускоренным путем принятия, хотя многие понимали, что иногда это просто удобный способ убрать человека с глаз.

Смерти от лучевой болезни не прятали. Погибших хоронили за городом без знаков и имен, говоря, что путь Матери оказался тяжелее их тела.

Внутренний порядок

Жесткость Сан-Руфо держалась на неприятной ясности. Печатей, чинов и официальных должностей почти не показывали; Старшие Принятые говорили достаточно тихо, чтобы их решения никто не решался перебить. Оружие в городе держали на коротком поводке, конфликты гасили изоляцией, переводом на тяжелые работы или изгнанием, которое в Пустоши часто звучало мягче, чем заканчивалось.

Без войн и наемников Сан-Руфо обходился, но караваны знали: нападение на город оборачивалось мясорубкой; его жители отступали плохо, торговались еще хуже и могли идти до конца с пугающим спокойствием. Людей Штормового Состава здесь ненавидели особенно. Для Озаряющих они оставались наследниками старого мира, где страх, номер и расчет ставили выше любого смысла. 

Главное правило повторяли даже дети: антирадин в Сан-Руфо означал отказ от Матери, каким бы лекарством его ни называли снаружи.

Ред-Блафф

Те, что держат линию.

Дальше техасская земля переставала читаться, и на этой черте держался Ред-Блафф. За ним начинались обрывки асфальта, спутанные треки и старые навигационные маркеры, не совпадавшие с реальностью уже десятилетия. Пип-Бои здесь зависали, координаты плыли, компасы сходили с ума, старые карты спорили друг с другом на километры, будто каждая помнила свой собственный конец света. 

Полноценного поселения из Ред-Блаффа так и не вышло. Скорее заграждение, сторожевая отметка на краю известного мира, место, где люди жили в напряжении не от ожидания беды: беда уже давно стояла рядом и иногда только меняла лицо. Добровольно сюда приходили редко; оставались те, кто не смог уйти дальше, и те, кто однажды решил, что лучше сторожить край, чем оказаться за ним.

Длинную линию Красного Вала собирали по естественному плато из утрамбованной земли, бетона и сварного металла. Его строили без красивых оборонных иллюзий; настоящего штурма такая стена пережить не обещала. Нужен он был для другого: дать людям точку, от которой еще можно смотреть назад и вперед, не теряя понимания, где заканчивается Техас.

Оглядываясь назад, люди видели Техас: изношенный, опасный, но знакомый по пыли, приметам и старым названиям. Впереди лежали земли, где отметки на карте становились суеверием, а любая дорога могла наутро оказаться чужим следом. 

Смены на Валу шли круглые сутки, и смотрели там чаще под ноги: на следы, примятую траву, смещенный песок, странное поведение ветра и пыли. Простые сенсоры, растяжки, вибрационные пластины и армейские датчики давления подключали к пищащим блокам оповещения, которые срывались по ночам так часто, что их звук многим снился даже после смены.

Стреляли редко: если приходилось открывать огонь, значит, что-то уже подошло слишком близко.

Бараки, навесы, ремонтные секции и склады с маркировкой, давно потерявшей смысл, теснились внутри Ред-Блаффа так плотно, что ночной ветер проходил между ними со свистом. Там жили наблюдатели, патрульные, сборщики тел, носильщики и техники, все, кто держал край. Время дробилось на смену, сон, проверку, снова смену; дни различали по числу тревог и по тому, сколько раз за ночь датчики заставляли людей хвататься за оружие. 

Прозвища звучали чаще имен и цеплялись к посту, номеру сектора или происшествию: Рыжий с Третьего, Молчун у Датчиков, Та, что вернулась без фонаря. Те, кто держался долго, путали недели и месяцы; некоторые заводили личные записи только затем, чтобы убедиться, что события действительно происходили, а не повторялись в голове после слишком многих тревог.

Почти без развлечений, со скупо выданным алкоголем и злостью к любой попытке расслабиться, Лагерь жил просто: на краю известной земли невнимательность стоила человеческих жизней.

Исчезновения, контакты и попытки перехода сходились на Площадке Учета: открытой зоне с полуживыми терминалами, досками и металлическими стендами, исписанными вручную. Туда же заносили найденные тела и аномальные следы, потому что в Ред-Блаффе даже непонятная царапина на земле могла однажды стать предупреждением.

Сведения на Площадке стоили дороже оружия. Терминалы сбоили, записи из-за этого дублировали на бумаге и металлических табличках, старые пометки не стирали, некоторые жители годами изучали доски, пытаясь найти закономерность в поведении племен и аномалий за линией. Пока безуспешно, хотя каждый новый провал лишь добавлял еще одну строку.

Вернувшихся из-за границы сначала вели на окраину, за низкое ограждение из сетки, листового металла и старых дорожных щитов, в Зону Возврата; к остальным их сразу не выпускали.

После возвращения людей держали под наблюдением, осматривали, ограничивали в передвижении, записывали изменения в речи и привычках. В ход шли дозиметры, психометрические тесты времен до Великой Войны и армейские анкеты, смысл которых уже понимали обрывками, но продолжали задавать вопросы, потому что других способов узнать опасность не осталось.

Постоянное трение

Воюющим городом Ред-Блафф назвать было трудно. Войне нужна цель, победа или поражение; здесь же длился изматывающий конфликт без ясной развязки, похожий на скрежет песка в зубах. 

Прямую атаку племена из-за границы выбирали редко. Они проверяли Ред-Блафф ночными ударами, внезапными появлениями, исчезновениями в пыли и оставленными знаками, которые никто не умел читать до конца. В ответ оставалась выносливость: держать линию, не расширяться, не наступать и почти не искать договоренностей. Край нужно было удерживать от расползания даже без надежды на победу. 

Торговые дома придавали Ред-Блаффу мало значения; для выживания Техаса он значил заметно больше, чем они любили признавать.

Аномалии

Для природной беды линии выгорания на равнинах выглядели слишком ровными. Полосы уходили на километры: где-то узкой лентой в несколько метров, где-то широкой мертвой зоной на десятки километров. Трава вдоль них превращалась в пепел, почва стекленела и местами сплавлялась в неровные пластины; пересекались линии редко, будто кто-то наносил их по расчетам, потом умер, не успев объяснить зачем. 

Радиационный фон внутри линий зашкаливал. Техника начинала чудить, прицелы сбивались, Пип-Бои теряли синхронизацию, лазерное оружие могло выдать ложный импульс без касания спуска. Проводники объясняли это следами старого орбитального или стратосферного наведения, которое в последние часы перед Великой Войной работало в аварийном режиме и резало землю по чужим целям.

Дольше пары часов там не выдерживали даже гули. Рассказывали об ожогах без огня, внезапных отказах сердца и людях, которые шли точно по центру выгорания, пока кожа не начинала пахнуть паленой тканью.

Такие полосы на многие километры отрезали Западный Техас от Мексиканского залива, оставляя регион сухим и упрямым.

Ветер, который не прекращался никогда, в центральном и западном Техасе попадался целыми поясами. Он шел в одну сторону днем и ночью, год за годом, почти без усилений и спадов, будто кто-то забыл выключить огромную довоенную установку под землей.

Песок в поясах шлифовал металл до матовой серости, сдирал краску, кожу и терпение. Здание без защиты начинало расползаться уже через несколько недель: болты выкручивались, обшивка истончалась, механизмы забивались пылью. Старые рекламные щиты там сточило до гладких прямоугольников, где не осталось ни лиц, ни лозунгов, ни обещаний скидок, переживших конец света.

Опасного радиационного фона приборы не показывали. Причину обычно искали в разрушенной климатической инфраструктуре, измененном рельефе и остаточных последствиях ядерных взрывов. Приручить пояса ветров никто не сумел: турбины ломались, генераторы перегревались, опоры вырывало из земли, инженеры возвращались с лицами, будто их неделю терли наждаком.

Про ветер, стирающий следы, в Пустоши говорили часто. Это была одна из редких баек, которая почти не преувеличивала: в поясах ничто не удавалось спрятать или сохранить надолго.

Back to East Texas!