Выход в тень. Жан-Франсуа. Ритуал

Я решился вернуться в лес, ориентируясь по приметам, что запомнил ранее. Тропинки казались незнакомыми, а тени деревьев — глубже и зловещей, чем при дневном свете. Луна, пробиваясь сквозь густую листву, едва освещала путь, и каждая трещина ветки под ногой отзывалась глухим эхом.

Вскоре я достиг искривленного дерева, надломленного ровно посередине. Я уже почти не надеялся найти его в темноте, когда из глубины леса донесся жуткий, дикий зов. Сердце подпрыгнуло к горлу, а затем рухнуло к пяткам, и я остановился, пытаясь различить направление. Мгновение спустя из тьмы выступила фигура — высокий человек в мантии и искаженной, чудовищной маске. Его движения были уверенны и безмолвны, и прежде чем я успел пошевелиться, он подошел вплотную. Обмотки на его мускулистых ногах мелькнули в свете луны; осознание тщетности сопротивления озарило меня, стало ясно, что любая попытка противостоять этому крепко сложенному мужчине окажется бесплодной.

Он насильно натянул на меня мантию и сунул в руки такую же уродливую, как у него, маску. Я стоял недвижимо, охваченный страхом, не осмеливаясь издать звук. Мужчина рявкнул что-то нечленораздельное, обошел меня и резким толчком подтолкнул вперед — я едва успел удержать равновесие, шагнув под его давлением вглубь леса.

Спустя будто нескончаемое количество шагов, передо мной возник освещенный огнем обрядовый круг. Он был иным от виденного мной раннее, но построенный по тем же правилам. Фигуры в мантиях и масках, безмолвные и чуждые, двигались вокруг, поджидая жертву. Человек, что привел меня, надавил на плечи с такой силой, что колени подкосились, и я рухнул в грязь.

На свежем капище, под низкий хоровой вой, мне обвели глазницы сажей из ритуального костра, не снимая маски. Мгновение спустя мою руку выхватили и подняли над пламенем. Фигура в кроваво-красной мантии, самая устрашающая из всех, выточила кривой кинжал и надрезала мне кожу между большим и указательным пальцами. Кровь капала в чашу, куда заранее были добавлены листья, неизвестные мне по виду, и крепленое вино; густая, едкая смесь одним видом оставляла на языке горечь и вызывала тошноту.

Боль и ужас казались невыносимыми, но я будто бы вырвался из собственного тела и наблюдал за всем со стороны, как за разыгрываемой театральной сценой. Держась за изуродованную руку, я почувствовал, как тот же gardien сжал мне челюсть. Он заставил растереть пальцами густую, липкую жижу по языку. Воля к жизни покидала меня постепенно, бессилие и страх растекались по телу, безжалостно сжимая грудь... Чашу передали по кругу, и каждый участник оставлял на лице отпечаток ладони этой чернеющей массы; на неприкрытых масками частях лиц эти знаки искривляли человеческое до неузнаваемости.

Когда я заметил раскаленную в костре костяную иглу, мутность сознания мгновенно рассеялась. Каждая мысль об остаться на месте растворилась: побег стал единственной, ясной целью. Но страх перед неизведанным обрядом и его жуткими exécutants терзал рассудок:

— Бежать! Бежать! Бежать!

— Покориться судьбе, раствориться в этом ужасе...