Второй тайм. Том 2. Глава 5(2).

◀ Глава 5(1)| Содержание | Глава 5(3) ▶

Чем больше он думал, тем сильнее закипал. Он же решил, что прошлое с Аароном нужно забыть, они даже договорились об этом. Но с того момента, как он, ослепленный похотью, влип в эту историю, точнее, с того момента, как он услышал, что его прозвищем «Ари» называет кто-то другой, на душе было… Паршиво. И что самое запутанное — он не мог понять, откуда берется этот гнев. Он ничего не ждал от Аарона, никаких чувств не осталось, и на прозвище «Ари» у него не было официального патента, так какого черта?

«— Стыдно, когда только меня называют Бани, так что ты будешь Ари».

«— Мне все равно, раз это придумала ты. Называй как хочешь. Но только ты».

«— Конечно, только я. Отлично, кролик и цыпленок».

«— Цыпленок? В Корее „Ари“ означает „цыпленок“?»

«— Так звучит. Очень мило. И цвет твоих глаз похож на цвет перьев цыпленка».

«— …Если ты так видишь. Мне тоже цыпленок нравится больше, чем волк».

«— Не милашничай. И так милый, хочешь совсем в цыпленка превратиться?»

«— С моими-то габаритами в цыпленка превратиться будет сложновато. Но если ты скажешь, я постараюсь. Кстати, наверное, только ты считаешь меня милым».

«— А ты единственный, кто говорит, что я похож на небо. Ух, мы оба просто безнадежны».

— …Полный отстой. — от внезапно всплывшего воспоминания Дже Рим яростно затряс головой и нарочито громко пробормотал. Аарон тогда был уже за 188 сантиметров, и называть такого парня «цыпленком»… К тому же, глаза у Аарона были темно-янтарными, а не нежно-желтыми, как у цыпленка. Если они казались ему тогда такими, значит, он точно был не в себе. И вообще, это тот же сам сказал: «только ты». — …

В этот момент Дже Рим упал на колени и ударился лбом о диван. Он отчаянно молился, чтобы эта детская, ревнивая мысль родилась не в его голове.

«От безделья в выходной крыша едет».

Даже на выходных нельзя так раскисать. Становишься ленивым, одиноким, и в голову лезут всякие странные мысли. Дже Рим вскочил, натянул на себя одежду и нахлобучил шапку. Решил пойти на пробежку. Раз уж собрался выходить, то можно позвать Маршаля или Крейга, таких же одиночек, поужинать вместе. Уильям после женитьбы по вечерам в выходные никуда не выходил. Он решил проверить, сколько денег в кошельке, и открыл его. И тут же заметил, что уродливый амулет, вшитый в подкладку, исчез. Он перевернул кошелек и вытряхнул все содержимое. Ничего.

«Порвался, что ли? Он же из бумаги».

В последнее время он пару раз попадал под дождь, да и не отличался бережным отношением к вещам, так что, видимо, промокшая бумага просто порвалась и выпала. Оглядевшись по сторонам, Дже Рим поправил шапку и убрал кошелек. Хоть мать и говорила, что отдала за амулет кучу денег, честно говоря, ему не хотелось его носить, так что ну и хорошо. Какой, к черту, оберег от злого рока прошлого. Этот самый злой рок только что проделал с ним нечто невообразимое, так что эффект от амулета — ноль…

«Погоди, а когда я его потерял?»

С запозданием пришла мысль: чтобы судить об эффективности амулета, нужно сначала выяснить, когда он его лишился. Что, если этот экстремальный инцидент с минетом в гостиной произошел именно потому, что амулет исчез? Что, если амулет защищал его от козней Аарона, а он, неблагодарный, его потерял?

— …Не может быть, — усмехнулся Дже Рим.

Он же никогда не верил в эту чушь, но, видимо, за сегодня так устал, что невольно захотелось на что-то опереться. Понимающе вздохнув о людях, полагающихся на суеверия, он туго затянул шнурки.

«Нужно как можно быстрее пробежаться до седьмого пота, чтобы проветрить голову».

Суеверия — это ерунда, а вот спорт — проверенное и отличное средство психотерапии. Дже Рим не раз пользовался его благами. Каким бы депрессивным ни был день, стоило измотать себя до предела, как все дурные мысли улетучивались. Именно благодаря этому он и смог так долго заниматься футболом, который ему даже не нравился. Надеясь, что и в этот раз поможет, Дже Рим вышел из дома.

Габриэла с отвращением смотрела на машины, облепившие забор дома Аарона. За незатонированными стеклами виднелись лица людей с огромными, как пушки, камерами. Какой-то наглец и вовсе опустил стекло и, просунув объектив, щелкал затвором.

«Снимайте, снимайте, пиявки».

Она оказала лучший фан-сервис толпе, которая не просто преследовала их от самого аэропорта, но и, будто заранее зная, где они остановятся, уже поджидала у дома. Сделав вид, что поправляет солнцезащитные очки, она показала им средний палец, и атмосфера тут же накалилась. Вот почему и она, и Аарон терпеть не могли журналистов. Под оглушительный треск затворов она, как беглянка, вбежала за ворота и захлопнула дверь. Водитель, сопровождавший ее вместо Аарона, тут же уехал, будто его миссия была выполнена.

Габриэла, не разуваясь, растянулась на диване, ожидая хозяина дома.

«И какого черта он вытащил меня в эту дыру, в Англию, и сам же пропал?»

Она позвонила Аарону, намеренно назвав его ненавистным прозвищем, чтобы выместить злость, а потом минут десять убивала время, заплетая свои длинные светлые волосы в косу. Наконец, виновник торжества явился. Она не упустила случая съязвить.

— И что же это за неотложные дела, из-за которых ты забыл о нашей встрече, Ари?

— Если не хочешь, чтобы тебя вышвырнули в ту же секунду, как ты приехала, больше никогда не называй меня «Ари». Я тебя сколько раз предупреждал.

Хоть она и знала его с детства, от его сурового вида у нее по спине пробежал холодок. В отличие от нее, с ее мягкими чертами лица, внешность Аарона даже с натяжкой нельзя было назвать приятной. Характером они были похожи, но внешне — совершенно разные. Впрочем, если бы сводные брат и сестра-одногодки были еще и похожи, их матерям было бы крайне неловко смотреть на собственных детей. Впрочем, мудрая мать Аарона, узнав о существовании бастарда-ровесника своего сына, тут же охладела к их отцу и развелась. В любом случае, Габриэла прекрасно знала, что, несмотря на его слова, Аарон не выгонит ее на улицу, кишащую папарацци, и вела себя нагло.

— Какой же ты мелочный. Даже ласковым именем нельзя назвать? Ты же называешь меня.

— Нельзя, даже тебе. Придумай другое прозвище, а не «Ари».

Честно говоря, ей не столько хотелось называть его ласковым именем, сколько просто позлить, поэтому она замолчала. Она уже не раз спрашивала, почему это прозвище, данное ему каким-то там Дже Римом или Хе Римом, так для него свято, что никому другому и произносить его нельзя. И каждый раз получала один и тот же ответ: «Мы договорились, что только мы будем так друг друга называть». Спрашивать снова было бессмысленно.

Она и сама была такой: если уж во что-то вцепится, то до конца, не обращая внимания ни на что другое. Но до такой степени зацикливаться на первой любви… Этого она, даже считая Аарона своей второй половинкой, понять не могла. Любовь Аарона к футболу она понимала без слов — это было то же самое, что и ее любовь к актерскому мастерству. Но этот мальчик, в которого Аарон влюбился в юности, был единственным, кто порой делал ее единственного брата чужим. Единственным за все время с тех пор, как они в четыре года узнали о существовании друг друга. В этом смысле мальчик-азиат по фамилии Бан (теперь уже мужчина) был для Габриэлы тоже по-своему особенным, но полюбить его она не могла.

«Придурок. И он до сих пор его любит, после всего, что было? После того как тот игнорировал его звонки и в итоге бросил самым унизительным образом. Не понимаю».

Она с усталым видом посмотрела на своего кровного родственника, который ради первой любви поставил на кон и гордость, и репутацию, и карьеру. Аарон, хоть и наверняка понял смысл ее взгляда, невозмутимо его проигнорировал.

— Ты рано. Как долетела?

— Как-как, херово. Папарацци каким-то образом пронюхали, что я лечу в Англию, и уже ждали. Ну, я им оставила пару красивых фоток для главной страницы.

Каждый раз, когда они с Аароном виделись, разгорался скандал, но это было им только на руку. И у нее, и у него было немало правды, которую можно было прикрыть этими жалкими слухами о романе. Учитывая, что они оба были в профессиях, требующих определенной шумихи, от ложных скандалов было больше пользы, чем вреда. Роман самого популярного молодого футболиста и голливудской актрисы — тема, которая будоражит публику независимо от национальности. А раз уж они не могли во всеуслышание заявить, что они сводные брат и сестра, и что один из них — бастард, рожденный в результате измены, приходилось пользоваться тем, что есть. К тому же, было забавно наблюдать, как их отец бьется в истерике каждый раз, когда появляются статьи об их «романе».

«Изображает из себя семьянина, главу дружной большой семьи».

Семья Рейес из поколения в поколение владела семейным бизнесом по производству элитной мебели ручной работы. В Тавароне они были, без преувеличения, местной знатью. Их девиз «За дружную и уютную семью» и ориентация на местных жителей требовали поддержания семейного имиджа. Их с Аароном отец, хоть и вел далеко не семейный образ жизни, прекрасно понимал важность имиджа компании. Разводы и повторные браки были обычным делом и не слишком вредили репутации, но вот существование бастарда, рожденного во время брака, нужно было держать в строжайшей тайне. При этом этот человек каждый раз умирал от стыда, когда появлялись слухи о романе его детей. В такие моменты Габриэле хотелось разорвать ему рот. Из-за кого, как не из-за него, они десять лет назад не смогли опровергнуть тот первый слух, и все дошло до такого? Аарон, видимо, думавший о том же, тихо усмехнулся.

— А-ха, сейчас опять польются романы, написанные с богатым воображением. Отец снова в обморок упадет.

— Всего лишь в обморок? Лучше бы сдох.

— Если он умрет, начнутся проблемы с наследством. Лучше пусть живет долго, но в мучениях. Хорошо хоть, в последнее время приболел, вроде по бабам меньше таскается. Если он наделает еще детей, завещание будет длиннее коридора в его особняке.

От этой мрачной шутки брата Габриэла рассмеялась и села.

— Ладно, отца в сторону. Но и тебе, чтобы избавиться от слухов об импотенции и гействе, удобнее регулярно устраивать скандалы со мной… Что у тебя с обувью?

Сев, она увидела ноги Аарона. На них были надеты какие-то голубые женские шлепанцы, которые, казалось, вот-вот развалятся. Было удивительно, как ему вообще удалось втиснуть в них ноги, пусть даже они и были открытыми.

«Новое хобби за те пару месяцев, что мы не виделись? Теперь, кроме Бан Дже Рима, появится еще одна вещь, которую я в нем не понимаю?»

Но если одержимость первой любовью еще можно было с натяжкой назвать романтикой, то это хобби… Лицо Габриэлы уже готово было исказиться от отвращения.

— А, это? — Аарон как ни в чем не бывало снял тапки и поднял их. А затем, швырнув в мусорное ведро, пожал плечами. — Мусор.

— Нет, но почему женская обувь… ты с ума сошел?

— Как ты с братом разговариваешь. Я просто вынести их хотел.

— Говори понятнее. У кого ты был, что и меня продинамил, и в такой дерьмовой обуви пришел?..

— А у кого еще.

Уголки губ Аарона поползли вверх. Взгляд, до этого сверкавший опасным огнем, мгновенно смягчился. Был лишь один человек, от одной мысли о котором у Аарона появлялось такое выражение лица. Хоть для нее, как для родственницы, видеть это было немного противно. Габриэла прищурилась.

— Ты снова с ним встречаешься? Уже?

— Нет, мы только и делаем, что сремся. Только что тоже поругались.

— Что? А ты разве не для того перешел сюда, терпя всю эту грязь, чтобы снова с ним сойтись?

Она решила, что раз уж он бросил команду, в которой играл с юности, и внезапно перешел в клуб Бан Дже Рима, то, конечно же, причина была в этом. На немой вопрос сестры Аарон кивнул на мусорное ведро и со вздохом, полным разочарования, ответил:

— Эти тапки принадлежали бывшей девушке Дже Рима. Они расстались, а он их до сих пор хранит. Даже не знал, что они у него дома.

— Ну, он и с тобой, вроде, был… не слишком внимательным.

«И после этого удивляется, что этот самый невнимательный ранит его снова и снова».

Она до сих пор помнила, как он однажды позвонил ей и совершенно убитым голосом спросил:

«— Что это значит, когда человек говорит, что, хоть вы и не ссорились, однажды вы можете расстаться и видеться только на матчах?»

Это был первый раз, когда Аарон просил у нее совета, да еще и из-за кого-то постороннего. С точки зрения Габриэлы, Аарон и Бан Дже Рим были полными противоположностями. Крайний идеалист и крайний реалист. Казалось бы, совершенно несовместимые люди, но они, движимые одной лишь любовью, умудрились провстречаться больше года. Наверное, это было возможно только потому, что они были молоды. Другими словами, сейчас, когда они оба повзрослели, надежды на счастливый конец для ее брата было мало. Но говорить это вслух она не стала — знала, что он тут же насупится. Аарон с таким видом, будто съел незрелую хурму, кивнул.

— Сейчас он стал еще и безразличным.

— Прошло столько лет с тех пор, как вы расстались, это же естественно… Погоди, так ты что, из ревности поругался с ним и специально забрал эти тапки?

«У него что, время остановилось десять лет назад?»

Габриэла была в шоке. Аарон, видимо, и сам понимая всю нелепость ситуации, отвел взгляд и буркнул:

— …Я перешел сюда не для того, чтобы смотреть на следы других людей в жизни Дже Рима. И уж тем более не для того, чтобы спокойно наблюдать, как к нему клеится какой-то сопляк.

«Это уже не просто заскок, это болезнь».

Все остальное было неважно, но это она должна была ему сказать. Габриэла схватилась за пульсирующий висок.

— …Обычно за десять лет успевают пережить пять романов. Это ты странный. Приди в себя. Сколько еще ты будешь сходить по нему с ума?

— Габи, такие вещи нужно было говорить до того, как я решил перейти.

— Я и говорила! Но ты же пропустил все мимо ушей и свалил. Мне даже мама позвонила и спросила, что это за внезапная перемена в твоей жизни.

Когда Аарон объявил о своем переходе, она была в Америке, и до сих пор жалела, что не могла лично приехать и вправить ему мозги. Хоть она и слышала это лишь по рассказам, но и отец, и другие члены семьи тоже пытались его отговорить. И неудивительно: Гарсия, который долгие годы был тренером, а теперь стал президентом клуба, был другом их отца, а компания отца была одним из местных спонсоров «Тавароны». И для семьи, и для спонсоров этот трансфер был невыгоден. Дошло до того, что даже ее мать, которая обычно старалась не упоминать Аарона и его мать, была в таком шоке, что сама завела об этом разговор. Но Аарон из всего этого длинного монолога услышал только слово «мама».

— А-а, передай привет Инес. Скажи, что у меня все хорошо.

— …А твоя мать? Ты с ней общаешься?

— Звонила, когда объявили о трансфере. Лет пять или шесть не общались…

Габриэла осторожно спросила:

— Как она? Я слышала, она вернулась в Финляндию и снова вышла замуж.

— У нее там, кажется, трое детей. Я уже, честно говоря, путаюсь, который я по счету среди всех этих сводных и единокровных братьев и сестер.

Хоть их ситуации и были немного разными, одиночество, которое дарила им семья, было одной из главных общих черт, которые их объединяли. То, что, несмотря на толпу родственников вокруг, они оба были, по сути, одинокими чужаками. Поэтому иногда Габриэла думала, что Аарон — ее близнец. Близнец, который родился на месяц раньше. Она, как обычно, обняла брата и погладила его по спине.

— Ну и что. У нас есть только мы, моя вторая половинка. Этого достаточно.

— Верно. Мне из всей семьи нужна только ты, Габи.

— А из любовников — только твое небо?

— Да.

В его ответе не было и тени сомнения. Встретившись с его уверенным взглядом, Габриэла окончательно отказалась от идеи читать ему нотации.

— …Честно говоря, я не понимаю, почему ты так на нем зациклен. Но, поскольку меня саму бесит, когда ты лезешь в мою личную жизнь, я больше ничего не скажу.

— Правильно, все равно слушать не собирался.

«Хотя, если хочешь чего-то добиться, стоило бы поумерить свою язвительность и перестать вести себя как ребенок», — эта мысль вертелась у нее на языке, но она ее проглотила.

Ей не давала покоя мысль, что, возможно, для Аарона в долгосрочной перспективе будет лучше, если его как следует отошьют, и он наконец-то успокоится. Габриэла беспокоилась, что даже если они каким-то чудом сойдутся, будущее этой несовместимой пары вряд ли будет безоблачным. А если они снова расстанутся, Аарон на этот раз может окончательно сломаться. Вряд ли бывают отношения, где один только ранит, а другой — только страдает, но, как член семьи, она, естественно, больше беспокоилась за Аарона.

Она еще больше занервничала, вспомнив, как Аарон впал в депрессию после того, как Бан Дже Рим перешел в «Ньюэм». Тогда все списали это на временный спад, который часто случается с молодыми игроками при переходе из молодежки в профессиональный спорт. Но сейчас, когда ему было под тридцать, никто не будет делать ему таких поблажек. Габриэла лучше кого-либо знала, как сильно Аарон любил футбол. Пусть сейчас он и выгорел… Но она не хотела, чтобы он бросал все из-за какого-то спада, вызванного внешними причинами. Поэтому, хоть и обещала себе больше не вмешиваться, она осторожно добавила:

— Но знаешь, если и в этот раз ничего не выйдет, значит, это действительно не твое. Тогда просто отпусти и сосредоточься на футболе.

Аарон нахмурился, давая понять, что совет ему не понравился, и вдруг заговорил о совершенно другом:

— …В юности, когда я падал без сил на тренировках, тренер Луис постоянно кричал, чтобы я вспоминал причину, по которой нужно бежать.

«К чему это он?» — подумала Габриэла, но молча прислушалась.

От того, что она услышала дальше, у нее возникло такое чувство, будто она проглотила целую вареную картофелину без соли и масла.

— Для меня эта причина — Дже Рим. За те десять лет, что мы были порознь, я понял только это.

— Да ты…

Вопрос «совсем без гордости, что ли?» застыл у нее на языке. Она не могла его задать, потому что знала: Аарон пытался забыть Бан Дже Рима. И раз после всех этих мучительных попыток он пришел к такому выводу… Она уже собиралась разразиться потоком ругательств от безысходности, но из вежливости сдержалась. А Аарон продолжал нести еще большую чушь:

— Даже футбол, который я так любил, стал неинтересным без Дже Рима.

— И что? Теперь, когда вы снова вместе играете, стало интересно?

— Интересно — это не то слово. Каждый день как новый. Да, я часто злюсь и бешусь, но я наконец-то чувствую, что живу… и почему он до сих пор такой, блять, очаровательный? Мне уже самому интересно.

Слушать это было выше ее сил. Габриэла сделала вид, что ее сейчас стошнит. Аарон, глядя на сестру, улыбался — то ли над ней, то ли от мыслей о Бан Дже Риме. Судя по физическому отвращению, которое она испытывала, скорее второе. Она постучала себя по груди, пытаясь унять тошноту, и вдруг спросила:

— А что он говорит про то, что было десять лет назад? Почему он так поступил? Если хочешь начать все сначала, нужно же с этого начинать.

— Он спросил: «А что я должен был сделать, увидев ту фотографию?». А потом сказал, что все в прошлом, и давай больше об этом не вспоминать.

— Хм-м, похоже, он и правда не собирается с тобой сходиться… что тогда, что сейчас.