Удушение | Глава 37

Глава 37. Коул

– Я вытащу нас отсюда, – шепчет голос. Он мягкий, успокаивающий. Кто-то гладит меня по волосам, крепко сжимает мою руку, повторяя, что с нами все будет в порядке.

Голос продолжает произносить успокаивающие слова, в то время как рука продолжает поглаживать. В одну секунду мне кажется, что я в духовке, а в следующую я дрожу от холода.

Когда рука исчезает, я чувствую, как что-то тянет меня за бок, и я вздрагиваю всем телом и пытаюсь сесть, но человек давит мне на грудь, удерживая на месте.

– Мне нужно сменить тебе повязку. Лежи спокойно, Коул. – Наступает тишина, а затем она всхлипывает. – Инфекция усиливается.

Я моргаю, открывая глаза, мое зрение искажается. Я вижу только тени, поэтому моргаю еще несколько раз, пытаясь сфокусировать взгляд.

Кто-то, женщина с длинными волосами и теплой грустной улыбкой, смотрит на меня сверху вниз.

– Не двигайся. Швы получились не самые удачные, мне почти не с чем было работать. –Она вздыхает, выбрасывает окровавленный бинт в мусорное ведро рядом с собой, затем открывает пакет с физиологическим раствором. – Тебе нужно...

Ее голос прерывается чьим-то кашлем, чьи-то шаги приближаются. Она бледнеет, ее руки дрожат, когда она промывает мою рану, а затем достает бинт из упаковки.

Мне больно, но я больше сосредоточен на ее лице. Ее образ то появляется, то исчезает из виду, и на щеке и челюсти у нее синяки, губа рассечена, словно ее ударили.

– Как он?

В поле зрения появляется мой отец, перед глазами все еще все расплывается, но я вижу следы когтей на его лице. Мама начала сопротивляться. Хорошо. Но мертвым он будет выглядеть еще лучше.

– Ему нужно в больницу, – говорит мама, и в ее голосе слышится отчаяние. – Я не могу остановить инфекцию.

Он присаживается на корточки рядом со мной, осматривая мой бок, словно оценивает свою работу.

– Он выживет. Собирайся. Мы уезжаем через час.

Ее глаза расширяются, и она встает вместе с отцом.

– Куда?

– Я же тебе говорил. Меня разыскивает полиция. Я знаю парня, который поможет нам исчезнуть.

– Ты еще больший псих, чем я думала, раз думаешь, что я куда-то пойду с тобой. Я ненавижу...

Она падает на землю от того, как сильно мой отец бьет ее, в ее глазах появляются слезы, когда она смотрит на меня.

Я хочу заступиться за нее, как раньше. Мне хочется вскочить на ноги, заехать ему кулаком и свернуть ублюдку шею, но я слишком слаб, чтобы даже держать глаза открытыми.

– У него кровь на повязке, – ругает ее отец. – Приведи его в порядок и готовься к отъезду.

Он хватает меня за подбородок и сжимает его, наклоняясь ко мне.

– Обещаю, мы снова станем семьей, сынок. Если ты перестанешь сопротивляться мне, я буду гордиться тобой. Я буду твоим отцом, а не врагом. – Он отталкивает мое лицо. – Разберись с ним, Рейчел.

Затем он отходит, берет пистолет со стола, заваленного инструментами, и садится, изучая оружие.

Мое внимание возвращается к маме, которая дрожит, опускаясь на колени рядом со мной, слезы текут по ее щекам, ее челюсть дергается так сильно, что я слышу, как стучат ее зубы.

– Прости, – шепчет она. – Мне жаль, Коул.

Мне хочется сказать ей, чтобы она не извинялась за него, но вместо этого я кашляю, и боль пронзает все мое тело, словно меня на большой скорости сбила машина.

Она дает мне выпить воды, которая брызжет у меня изо рта, когда я снова кашляю. Блядь. Я чувствую, что мое тело раскалывается при каждом резком вдохе.

– Я сделала все, что могла, используя то, что у меня есть, – говорит мама, ее глаза остекленели. Ее губы подергиваются, когда она смотрит на мою рану. – Твой отец заставил меня стать медсестрой. Он хотел, чтобы я лечила тебя, чтобы ни у кого не возникло подозрений.

Я молчу, уставившись на нее.

Слеза скатывается по ее щеке.

– Я подвела тебя. Я так сильно подвела тебя, Коул. Я должна была бежать с тобой раньше. В тот момент, когда он стал агрессивным, мне следовало собрать наши чемоданы и улизнуть, пока он был на работе. Когда он сказал, что я должна пойти учиться на медсестру, я подумала, что ему становится лучше. – Она издает хриплый, усталый смешок. – Я должна была догадаться, что он хотел, чтобы я стала медсестрой только для того, чтобы я сама могла нас лечить.

Я поджимаю губы. Я никогда не рассматривал это с такой точки зрения.

– Ты заслуживаешь счастья, Коул, – говорит она. – Ты заслуживаешь хорошей жизни. Если ты сможешь продержаться еще немного, я смогу найти выход. Мы можем вернуться домой, наладить твои отношения с Элли, и, если захочешь, мы можем уехать. Или я могу дать тебе денег, чтобы ты уехал.

Отец усмехается вдалеке.

– Вы уже дома. Да и зачем она ему нужна? Ему даже киски не нравятся. Не так ли, сынок?

Мое тело слишком болит, чтобы обращать на него внимание, но он все равно продолжает.

– Ты знала, что он трахал твоего пасынка? – Он заливается смехом, звук эхом разносится по складу. – Или это пасынок трахал его?

– О чем ты говоришь? У Коула есть девушка.

– Нет, нету, – с трудом выдавливаю я из себя, отчего мое тело вибрирует от еще большей боли, поэтому я закрываю рот и зажмуриваю глаза.

– Прекрати болтать. Ты только причиняешь себе боль. Обещаю, мы можем во всем разобраться. Во всем, – говорит она. – Ты можешь исправить то, что происходит между тобой и Элли. Она простит тебя за все, что ты сделал.

Отец вскакивает со своего места и направляется к нам, сжимая в руке фонарик.

– Он ебаный гей, Рейчел. Ты что, не слышала, что я только что сказал о сыне твоего нового, дерьмового муженька?

Она хмурится.

– Нет. Блейз и Коул терпеть не могут друг друга. – Опустив взгляд, она вопросительно смотрит на меня. – О чем он говорит?

Я закрываю глаза и напрягаюсь, пытаясь отодвинуться в сторону, чтобы увеличить расстояние между нами, поскольку она все еще стоит на коленях рядом со мной и гладит меня по волосам.

– Он не лжет.

Она хмурится еще сильнее.

– Я не понимаю.

– Это уже не имеет значения. Коул порвал с семьей Роул, и ты тоже. – Схватив маму за волосы, он рывком поднимает ее на ноги. Желание вскочить и наброситься на него сильно, но боль и слабость еще сильнее. Он тащит ее к столу и заставляет наклониться над ним.

Я пытаюсь встать, чувствуя, как расходятся швы, наложенные моей мамой, и заставляю себя сесть прямо в тот момент, когда он расстегивает молнию на брюках.

Видя звезды и чувствуя, как кровь струится из раны, я переставляю ноги, морщась, опускаюсь на колено и снова встаю. К горлу подступает тошнота. Мои пальцы обхватывают трубу, но скрежет металла заставляет моего отца замереть, прежде чем он успевает войти в нее, а крики моей мамы, молящие его остановиться, разносятся по всем стенам вокруг нас.

Он поворачивается ко мне, отстраняясь и издавая смешок.

– И что ты собираешься делать?

Все вокруг меня то расплывается, то исчезает из поля зрения, мои легкие сжимаются, а лицо покрывается потом, и я не могу сделать ни шагу вперед. Я проглатываю комок в горле, раскачиваясь взад-вперед, трубка выскальзывает у меня из пальцев, и я падаю вперед.

Отец подхватывает меня, все еще смеясь.

– Думаю, пришло время связать тебя. – Он отходит в сторону, увлекая за собой мое обмякшее тело, хотя мой разум кричит мне бороться.

Он опускает меня на пол, прижимая к металлической балке, встроенной в конструкцию склада. Затем он стягивает мои руки за спиной, и я слышу щелчок, прежде чем холодный металл обхватывает мои запястья.

– Так ты не будешь попадаться мне на глаза, пока не придет время уходить. – Он хлопает меня по щеке. – Я горжусь тобой за то, что ты хотел защитить свою мать. Правда, горжусь. Может, ты все-таки не слабый.

Мама плачет, когда отец толкает ее ко мне.

– Сядь позади него, – приказывает он.

Он приковывает ее наручниками к балке, наши наручники пересекаются, и я чувствую тепло ее тела, хотя между нами металлическая балка. Мама мысленно утешает меня – мой разум заманивает меня в сон, где я в безопасности, спрятан под кроватью, и моя мама защищает меня, как и должна была защищать, когда я был ребенком.

Его шаги затихают, когда он выходит на улицу. Я слышу, как он разговаривает с кем-то по телефону – еще сорок пять минут, пока кто-нибудь не прибудет. Что-то о лодке, которая куда-то плывет, и о новых документах.

– У Коула не было с собой телефона. Я видел его лежащим на земле, когда забирал его. – Наступает тишина, и затем он добавляет: – Нет, я разбил ее телефон и выбросил его в карьер.

Мой взгляд останавливается на табличке у входа. Фабрика Аллертонов. Я слышал о ней раньше, но не могу вспомнить где.

Я склоняю голову набок.

– Мама? – Мне кажется, что мои слова звучат отчетливо, – а может, я произнес это слово одними губами?

– Да?

– А ты можешь…дотянуться до моего заднего кармана?

Ее пальцы двигаются, и она замирает, когда нащупывает одноразовый телефон, который, должно быть, упустил мой отец. Она достает его, но он падает. Мы оба перестаем дышать, я поднимаю глаза на вход, хотя зрение у меня паршивое и я почти ничего не вижу.

Я тянусь к телефону и со стоном пытаюсь повернуться на бок, напрягая зрение, чтобы что-то разглядеть, пока набираю сообщение Блейзу. Я дважды роняю телефон, и боль, пронзающая меня при каждом движении, неописуема.

– Что у тебя там за хуйня? – орет отец, и мои пальцы начинают двигаться быстрее, когда я слышу звук его тяжелых ботинок, совсем как в те времена, когда я был маленьким.

Я понятия не имею, получилось ли у меня отправить сообщение, прежде чем он хватает телефон и топчет. Он разбивает его вдребезги, отшвыривает в стену, а затем выходит из склада и бросает в колодец.

– Думаешь, ты такой умный? – хрипит он и бьет меня ботинком по лицу, заставляя маму кричать на него, чтобы он оставил меня в покое.

Я ухмыляюсь ему, сплевывая кровь ему под ноги.

– Пошел ты.

– Если ты еще хоть раз переступишь черту, я отыграюсь на твоей матери. – Моя улыбка исчезает, и он усмехается, качая головой, когда уходит. – Гребаная киска.

Следующие полчаса я то терял сознание, то приходил в себя, а моя рана зияла, саднила и чертовски горела, как будто меня бросили в костер. Все мое тело болит. Во рту пересохло, и я весь покрылся потом.

Думаю, я могу умереть. Я знаю, что уже двигаюсь в этом направлении, а отец не собирается оказывать мне медицинскую помощь. Он сумасшедший мудак, которого нужно изолировать, а еще лучше – убить.

– Если бы я... – пытаюсь сказать я через боль, но снова кашляю, делая только больнее. – Если я не выживу…

– С тобой все будет хорошо, милый.

– Скажи Блейзу… Я люблю его.

Я чертовски сильно люблю его. Он – все, о чем я могу думать, когда проскальзываю в темноту и выхожу из нее. Смерть поджидает меня с оскаленной косой, нетерпеливо постукивая ногой в черном плаще.

Блейз Роул подарил мне несколько месяцев жизни. Я не был ущербным, бесполезным мудаком, который позволял девушке обращаться со мной как с тряпкой, или сыном, который не мог следовать простым правилам, и я не был пасынком, которого ненавидели. Я был Коулом Картером, и кто-то любил меня в ответ.

Мама утверждает, что всегда любила меня, но она не защищала меня так, как должна была. Не сразу. Блейз, однако, если не считать того, что накачивал меня наркотиками и боролся со мной на каждом шагу, любил меня.

Я сглатываю, ощущая привкус меди – это точно не хорошо. Мой бок горит еще сильнее, и такое ощущение, что туда засунули мяч для гольфа.

Она замолкает на мгновение.

– Ты сможешь сказать ему сам, хорошо? Потому что я не позволю ему забрать нас. Я заставлю твоего отца отвезти тебя в больницу.

Благослови ее господь. Она понятия не имеет, насколько нелепо это звучит, учитывая, что отец укладывает вещи в новый грузовик, а оружие складывает в сумку, прежде чем спрятать ее под сиденье. Ему наплевать на мое состояние и на то, что шансы, что я смогу ходить сам, равны нулю. Я даже не могу нормально сесть, не думая о том, что вот-вот умру на месте, и я совершенно не чувствую ног.

Его не остановить. Он заберет нас. И что будет дальше, я понятия не имею. Надеюсь, я умру раньше, чем узнаю.

– Планы меняются. Они уже на месте. Это в двадцати минутах езды отсюда. Пошли, – говорит он, подходя к нам и расстегивая наручники. – Вставай.

Он хватает мою маму и оттаскивает ее от меня. Она не сопротивляется и не мешает ему пнуть меня по ноге, пытаясь разбудить. Мои глаза открыты, не так ли?

Едва.

Мама прикусывает губу, обхватывая себя руками.

– Он не может. Ему действительно плохо, Малкольм. Рана сильно воспалилась, и если мы не окажем ему помощь, у него, вероятно, начнется заражение, если уже не началось.

– И все же мы рискнем. Хватай все медикаменты и тащи свою задницу в машину. Я с ним разберусь.

Она склонилась надо мной, чтобы помешать ему схватить меня.

– Несколько бинтов и марли ему не помогут. Если мы не окажем ему помощь, наш сын умрет. Ты слышишь меня? Наш сын умирает. – Последнее слово застревает у нее в горле, и она прикрывает рот рукой. – Пожалуйста, не забирай у меня моего мальчика. Я поеду с тобой. Я сделаю все, что захочешь. Просто отвези его в больницу.

Я поднимаю отяжелевший взгляд. Мне хочется сказать маме, что у нее нет ни малейшего шанса, что она пойдет с ним и отдаст себя ради меня, но я так слаб, слишком чертовски устал. Я хочу ударить его по яйцам и пробить молотком череп, но я ни хрена не могу сделать.

Он скрежещет зубами, подступая к ней вплотную, и она вскрикивает, когда он хватает ее за горло. Я изо всех сил пытаюсь сесть, пошевелить рукой, чтобы схватить его за лодыжку, но не могу. Я, блядь, не могу.

– Ты забрала у меня Коула, так что, блядь, подай на меня в суд, если я хочу сделать то же самое с тобой. Если он умрет, значит, он умрет. Избавимся от мертвого груза.

Раздается звук пощечины, когда мама бьет ладонью по его щеке.

Он рычит, тащит ее к машине, запихивает внутрь и говорит, что если она выйдет, то он пустит мне пулю в лоб. К тому времени, как он добирается до меня, я открываю один глаз, боль начинает утихать, и я почти ничего не вижу.

Если этот мудак – последний, кого я увижу перед смертью, то я буду очень зол.

– Мне хотелось бы оставить тебя здесь. Ты будешь только обузой, но мне нужно, чтобы она снова полюбила меня, а она никогда этого не сделает, если я позволю тебе умереть. – Он хватает меня за руку, рывком поднимает и свободной рукой сжимает мои волосы в кулаке. – Иди к ебаной машине.

Он толкает меня, но я просто падаю ничком, ударяясь головой о землю. Я слышу, как она дребезжит, как кость соприкасается с твердой поверхностью, но ничего не чувствую.

Я устал. Чертовски устал. Мне просто нужно поспать. Когда я снова открою глаза, то буду рядом с Блейзом, и все это будет просто сном. Гребаным кошмаром, от которого я не могу очнуться. Это нереально. Ничего этого не происходит. Мой отец не тащит меня по земле за лодыжку, а мама не выкрикивает мое имя так, словно я уже мертв.

Мне больше не больно.

То приходя в себя, то теряя сознание, я чувствую, как меня обнимают чьи-то руки. Я прижимаюсь спиной к чьей-то груди, и чья-то рука убирает волосы с моего лба. Кто-то шикает на меня, хотя я молчу. Укачивает меня, как ребенка. Рыдает. Умоляет.

Я нуждался в своей маме всю свою жизнь. Я делал все, что мог, чтобы сделать ее счастливой. Даже когда мы переехали к Блейзу и его отцу, я старался вести себя как можно лучше, но у меня ничего не вышло. Я даже не смог удержать девушку ради нее, потому что не смог влюбиться в Элли.

Я пытался.

Я заставил себя остаться с ней на два года ради своей мамы. Я видел, как она была счастлива, когда я приводил Элли в гости, и они часами сидели и болтали, а затем она сказала мне, что однажды мне лучше жениться на ней.

И я собирался. Я собирался жениться на Элли, чтобы доставить ей удовольствие, чтобы продолжать видеть улыбку, которую мой отец погасил много лет назад. Черт, я даже обманывал себя, думая, что смогу создать с ней семью, влюбившись в нее по пути. Что моя разбитая душа исцелится ради кого-то, кто мне безразличен.

Потом я влюбился в ее пасынка. Он стал нужен мне больше, чем воздух, наполняющий мои легкие. И я все еще нуждаюсь в нем. Я хотел бы его увидеть. В последний раз я бы сказал ему, как он важен для меня. Я бы сказал всему миру, что он мой, а я его.

Я бы сделал все, чтобы вернуться. Я бы многое изменил.

– Блядь! – кричит отец, сворачивая направо, но уже слишком поздно.

Что-то врезается нам в бок, и ослепляющая горячая боль возвращает меня к реальности.

Продолжить чтение следующей части