Удушение | Глава 35

Глава 35. Коул

Жгучая боль пронзает мои ребра, теплая кровь сочится сквозь пальцы, когда машина выезжает с парковки на дорогу. Багажник у полицейской машины большой, и, когда машина резко поворачивает налево, я подпрыгиваю, ударяясь головой обо что-то твердое.

Я шиплю, превозмогая боль. Я не знаю, прошла ли пуля навылет, или же она все еще во мне. Я знаю только, что у меня кружится голова и я лежу в луже собственной крови.

Я слышу, как мой отец что-то говорит, кричит, приказывает кому-то на другом конце провода что-то сделать. Он выкрикивает мое имя, но я могу лишь напрячься и стараться оставаться в сознании. Я не могу потерять сознание. Я не могу, блядь, закрыть глаза и позволить себе расслабиться. Мне нужно как-то держаться.

Перекатываясь на левую сторону, я шиплю проклятия сквозь зубы и пытаюсь зажать рану.

Пот липнет к моей коже, или это кровь. Я не знаю. Жидкость липкая и теплая, и мои глаза щиплет, когда я заставляю себя не засыпать. Ощупывая крышу багажника, я ищу рычаг или кнопку, но силы покидают меня, и я опускаю руку.

Мое дыхание становится тяжелым, веки тяжелеют, и когда машина проезжает ухаб, я пытаюсь выйти из оцепенения. Я еще не привык к темноте. Я ни черта не вижу, но слышу, как машина ускоряется.

– Черт, – бормочу я. С каждым вдохом мне кажется, что я вдыхаю огонь в свои легкие. Ощущения, будто каждый раз, когда я двигаюсь, кожа трескается еще больше, и, вашу ж мать, как же больно.

Моргая и преодолевая головокружение, я снова ощупываю себя свободной рукой, когда машина замедляет ход, поворачивая направо. Отец снова кричит, приказывая кому-то быть наготове, потому что я ранен.

Но кому? Кто ему помогает?

Куда мы направляемся?

Я вздрагиваю, когда снова переворачиваюсь на бок, задерживаю дыхание и считаю, пока острая боль не утихает, но когда я переворачиваюсь снова, то становится только хуже, и так каждый раз, когда он поворачивает машину.

Ровное скольжение колес по земле меняется. Ухабистость. Гравий. Мы на гравийной дороге или на грунтовой?

Он больше не кричит.

Машина резко тормозит, и я слышу, как кто-то открывает и захлопывает дверцу. 

– У тебя есть все, что нужно? – спрашивает мой отец кого-то. Должно быть, кто-то кивает или шепчет что-то в ответ. – Он в багажнике.

Их шаги приближаются. Кто-то стоит прямо там, и мне кажется, что меня может стошнить. У меня слипаются веки, но мне нужно бороться. Мне нужно убраться от него подальше.

Как только багажник откроется, я, блядь, наброшусь на него с кулаками и постараюсь не дать ему победить на этот раз. Он не может использовать мою слабость, потому что ни Блейза ни моей мамы здесь нет.

Багажник распахивается, и я вижу встревоженные, предательские глаза моей матери.

Каждая клеточка моего существа хочет спросить ее, какого хрена она делает, и пока мой разум пытается бороться с темнотой, мои веки закрываются. Их голоса становятся эхом, когда меня толкают и выдергивают из машины. Моя рука соскальзывает с раны от выстрела, и я оказываюсь в объятиях смерти. Несмотря на то, что мое сердце болит из-за ее предательства и отчаянно нуждается в ответах, желание бороться покидает меня.

***

– Ого, чувак. Что за хрень случилась с твоим глазом?

Я проталкиваюсь мимо друга и направляюсь к своему шкафчику. Он пытается догнать меня, снова становясь передо мной и прижимая руку к моей груди.

– Не уходи. Поговори со мной, Коул.

Разговоры не помогут. Они только усугубят ситуацию, потому что на самом деле никто не спасет сына полицейского от жестокого обращения его отца. Ни одна душа в этом городе не собирается заявлять на него, даже четыре учителя в моей школе, которые знают о моей семейной жизни. И они знают об этом только потому, что я заговорил с одним учителем, и они решили вмешаться.

Но помог ли мне кто-нибудь из них? Нет.

День, когда мой отец получил повышение, был худшим в моей жизни, потому что с тех пор он стремился к власти. Только в основном он вымещал это на моей маме. Она принимает каждое дерьмовое слово. Каждую затрещину. Каждый раз, когда он приходит домой, от него пахнет другой женщиной. Однажды я вернулся со школы домой пораньше и обнаружил какую-то девушку, которая выглядела всего на несколько лет старше меня, в рубашке и без штанов, в то время как моя мама ухаживала за моей умирающей бабушкой.

Она улыбнулась мне, и моему отцу это не понравилось.

Мне пришлось слушать их несколько дней, прежде чем их ссора прекратилась.

Затем он зашел в мою комнату и начал говорить со мной о сексе. Как быть в безопасности, как быть уверенным, что меня не поймают, если я уже с кем-то встречаюсь. Он даже сказал, что облегчит мне задачу, если посмотрит, как меня лишит девственности одна из его девочек.

Мне было тринадцать.

Можно с уверенностью сказать, что я отказался и рассказал маме. Думаю, это был первый раз, когда он причинил ей физическую боль на виду у всех, поэтому ей не разрешалось выходить из дома, а мне велели держать рот на замке.

Подобное стало нормой. Мои друзья определенно знают. Мне даже не нужно ничего говорить. Им достаточно одного взгляда на мою поношенную одежду, которая на мне не сидит, на мое худощавое телосложение и лохматые волосы, которые отчаянно нуждаются в стрижке. Они знают, что моя домашняя жизнь в полном дерьме.

– Хочешь потусоваться у меня после школы? Кое-кто из парней тоже приедет. Моих родителей не будет в городе до понедельника, а няня у меня горячая штучка.

Я качаю головой. 

– Мне нужно домой.

Иначе я стану следующим пропавшим ребенком и появлюсь во всех новостях.

Я уклоняюсь от дальнейших вопросов и направляюсь в класс. Я успеваю как раз вовремя, прежде чем входит учительница. Я сажусь рядом с Джорджиной, моей обычной напарницей по лабораторным, и просматриваю все материалы. Блядь. У нас сегодня контрольная? Я не пропустил ни одного урока за несколько месяцев. Разве нам о ней сообщали?

– О контрольной сообщали на школьной онлайн-доске два дня назад, – говорит она мне, видя беспокойство на моем лице. – Вот. Я распечатала дополнительные материалы для тебя.

Мне запрещено пользоваться интернетом. Социальными сетями, «YouTube», играми. Подобное для меня недоступно. Так было всегда. Мои родители очень строгие и думают, что такие развлечения расплавят мой мозг или вызовут зависимость, а в таком случае я никогда не смогу обеспечить свою будущую семью.

Потому что у меня нет другого выбора, кроме как продолжать носить свою фамилию, поэтому я должен полностью сосредоточиться на своих оценках и на том, чтобы остепениться до того, как мне исполнится двадцать один год.

Цель поставили мои родители, а не я.

В любом случае, я уверен, что главная причина, по которой у нас дома нет интернета, в том, что мы на грани разорения. Конечно, папа – полицейский, но он не обеспечивает семью и не дает маме наличных, когда она просит денег, чтобы купить продукты.

Честно говоря, я понятия не имею, на что он тратит свои деньги. Возможно, играет в азартные игры. Или платит девушкам за то, чтобы они спали с ним, за что, как я слышал, моя мама однажды накричала на него.

Я не хочу быть похожим на своего отца.

Когда учитель говорит нам приступать к контрольной, Джорджина мягко улыбается мне. Она милая, у нее голубые глаза, от которых невозможно оторвать взгляд, и она хорошо ко мне относится. Возможно, однажды папа разрешит мне жениться на ней.

Час спустя я сдаю результаты теста и выхожу из класса, в животе у меня урчит, когда я прохожу мимо столовой, заполненной студентами, которые едят свой ланч. Я иду в туалет, забиваюсь в кабинку и запираю ее, затем достаю недоеденный вчерашний сэндвич. Я выдергиваю из него волосок, проверяю остальное и съедаю в два захода.

К концу занятий я успешно отмахнулся от всех вопросов по поводу опухшего и покрытого синяками глаза. Джорджина спросила меня, все ли со мной в порядке, но прозвенел звонок, так что я смог спрятаться в толпе учеников и выйти из школы.

Папина машина припаркована возле дома, и я слышу крики. Я делаю глубокий вдох, хватаюсь за потертые лямки своего рюкзака и останавливаюсь у входной двери.

– Ей было шестнадцать, Малкольм! Шестнадцать! Ты ведь знаешь, что отправишься в тюрьму, верно? У тебя нет ни единого шанса выйти сухим из воды, ты, лживый, мошеннический кусок дерьма!

– Ее слово против моего. Кому они поверят? Какой-то дерзкой девчонке или взрослому мужчине со значком?

Я слышу шлепок, а затем наступает тишина.

Мое сердцебиение учащается до нездорового ритма, когда я открываю дверь, и замираю, видя, как мой отец лежит на моей маме, обхватив ее руками за горло.

Он настолько погружен в себя, что не слышит, как я подхожу, или как я хватаю одну из его клюшек для гольфа с тележки. Я не жду ни секунды, чтобы ударить его железякой по голове и сбить с мамы.

Мама хватает ртом воздух, одновременно произнося мое имя. Кашляя, она перекатывается на бок, пытаясь наполнить легкие воздухом, в то время как я крепче сжимаю клюшку для гольфа и направляю ее на отца. Он дрожит, сильно дрожит, и его волосы окрашены кровью.

– Ты, – начинает он, прижимая ладонь ко лбу и отводя ее, чтобы увидеть кровь, запятнавшую его руку. – Ты ебаный мелкий засранец!

Выронив клюшку, я поворачиваюсь, чтобы убежать, мое сердце бьется где-то в горле, но папа хватает меня за капюшон и отбрасывает в сторону, одновременно ударяя меня головой о стену. Удар коленом в челюсть отбрасывает меня назад, и я не успеваю почувствовать боль, потому что он хватает меня за волосы и тащит по полу.

Я брыкаюсь, пытаясь впиться в его руку своими ногтями, но он слишком силен. Я слишком слаб, чтобы спасти свою маму. Она лежит на животе, в ее глазах слезы, и она смотрит, как папа тащит меня прямо на кухню.

Не отпуская моих волос, он хватает нож с подставки, и этого достаточно, чтобы я запаниковал и начал отбиваться. Я извиваюсь под ним, пинаю его по голеням, умудряясь ударить его между ног, чтобы он отпустил мои волосы.

И снова бегу.

Он догоняет меня, и, когда я дергаю за ручку входной двери, он захлопывает дверь, и жгучая боль пронзает мое бедро. Папе все равно, что он только что порезал меня; он бежит за мной вверх по лестнице. Я перепрыгиваю через беспомощную маму, лежащую на полу.

Она напугана. Застыв на месте, она смотрит, как ее муж преследует ее единственного сына. Она даже не пытается помешать ему причинить мне боль.

Я добираюсь до своей комнаты, хлопаю дверью и пытаюсь придвинуть к ней свой комод. Будучи худым и слабым, я едва могу сдвинуть его с места, как слышу тяжелые шаги отца, крики, насмешки надо мной, что я маленькая киска, которой нужно преподать урок.

Я дергаю сильнее, радуясь, что комод сдвигается, в то время как адреналин от ужаса бежит по моим венам. Как только я блокирую дверь, то оборачиваюсь в поисках оружия. Мое окно не открывается, а у меня недостаточно сил, чтобы его разбить. Я в ловушке.

Я умру.

Я сглатываю желчь, когда дотрагиваюсь до своего бока и вижу кровь на ладони, моя нижняя губа дрожит. Мой отец колотит в дверь, и мое тело вздрагивает, сердце замирает, а по щекам текут слезы.

Вот оно. Он собирается ударить меня ножом, вычеркнуть из уравнения, чтобы завладеть всем маминым вниманием. Он все равно никогда меня не любил. Я всегда был для него помехой, ребенком со странностями, который не мог поддерживать дружбу или учиться так же легко, как другие дети. Еще я не был похож на детей его друзей. Он будет рад избавиться от меня.

Возможно, у них родится еще один ребенок, который не будет похож на меня.

В моей голове звучит мамин голос, умоляющий меня спрятаться. Раздается еще один стук в дверь, мой комод сдвигается, и я бросаюсь к кровати и юркаю под нее. Я перебираюсь на другую сторону, прижимаюсь к стене и пытаюсь спрятаться за пакетами с использованными игрушками и одеждой большого размера, которые мама приготовила для меня.

Когда комод опрокидывается и дверь распахивается, я вздрагиваю и замираю, затаив дыхание. Я не могу видеть его из-за вещей, скрывающих меня, но я слышу, как он выходит на середину комнаты.

– Коул? – произносит он мое имя сквозь зубы, приближаясь к моему окну. – Прости, Коул. Я не должен был причинять тебе боль.

Я так сильно стискиваю зубы, что у меня начинает болеть челюсть, и еще больше слез грозят вырваться наружу, когда комнату оглашает демонический смех. 

– Выйди, чтобы я мог увидеть, где у тебя болит, – растягивая слова, он открывает мой шкаф и резко захлопывает его, демонстрируя свой гнев. – Куда ты, блядь спрятался?

Он что-то напевает себе под нос, и я вздрагиваю, когда что-то разбивается о мою стену. Единственное, что это может быть, это наша с мамой фотография, которая стояла рядом с моей кроватью. Фотография с той версией мамы, по которой я скучаю. Версия, которая поклялась защищать меня, любить меня, заботиться обо мне. Не эта новая версия, которая забывает убедиться, что в доме есть еда, или отпереть дверь, когда уезжает на два дня с отцом.

Он наступает на стекло, подбираясь ближе. Еще ближе. Пока я не вижу между пакетами, что он стоит на коленях рядом с моей кроватью, я перестаю дышать, и весь дрожу, когда он наклоняется ко мне.

У него на щеке кровь из раны, которую я нанес ему клюшкой. Хорошо, надеюсь, ему так же больно, как и нам с мамой.

– Нашел.

Это последнее, что я слышу, прежде чем он хватает меня за ногу и вытаскивает из-под кровати.

– Папа, пожалуйста! – кричу я, когда он тащит меня по стеклу от разбитой фотографии, и морщусь от мелких порезов на спине. Он больно хватает меня за подбородок, заставляя поднять на него глаза, но, прежде чем он успевает заговорить, я кричу: – Пожалуйста. Мне жаль. Прости меня, папа, пожалуйста.

Он передразнивает меня мной детским голоском. 

– Папа. Пожалуйста. Прости. Пожалуйста. Та же мелодия, но другой, блядь, день. – Его хватка становится все более болезненной, и мне кажется, что моя челюсть может вывихнуться или треснуть, затем он подносит нож к моей щеке. – Почему ты не можешь быть нормальным? Почему я должен возиться с дефективным ребенком?

– Я не такой, – пытаюсь возразить я. – Я нормальный.

Он смеется мне в лицо и отпускает меня, из-за чего я падаю спиной на стекло, порезав ладонь. Это больно, но не так сильно, как бедро. Из раны течет кровь.

– Прости, – тихо говорю я, и слезы от ужаса текут по моим щекам. – Не делай маме больно.

Дотрагиваясь до пореза на виске, он смотрит на свою кровь, затем снова на меня. 

– Когда я узнал, что у нас будет мальчик, я был взволнован. Я сказал твоей маме, что собираюсь вырастить его таким же, как я. Я собирался научить своего сына спорту, собирался водить его на игры и показать ему, как стать мужчиной. Я собирался убедиться, что, если у нас когда-нибудь родится еще один ребенок, то он сможет постоять за него и защитить от хулиганов. Я хотел сына, которым мог бы гордиться: который бы хорошо учился в школе, нашел бы работу, женился на ком-то, который бы не позорил нашу фамилию.

Он вертит нож в руке, пристально глядя на меня. 

– Но вместо этого у меня есть ты. Жалкий. Бесполезный. И пиздецки слабый.

Папа замахивается на меня ножом, но мама хватает его сзади, отчего нож выпадает, и они оба падают на бок.

– Беги, Коул! – кричит она, хватаясь за нож и быстро отползая от папы. – Беги!

Но я не убегаю, потому что, когда я поднимаюсь на ноги, папа хватает маму за горло и вырывает нож из ее рук, и я перехватываю его запястье, прежде чем он успевает ударить ее в шею. Адреналин захлестывает меня, и я чувствую острую необходимость спасти маму.

Мое колено врезается ему в тыльную сторону ноги, сбивая его с ног, и я начинаю бить его по лицу сжатым кулаком. Я никогда раньше никого так не бил. У меня болит запястье, но я продолжаю, пока он не падает на спину, а я не оказываюсь на нем сверху.

– Пошел ты, пошел ты, пошел ты! – кричу я, продолжая бить его, и вижу, как из его носа и губы течет кровь. – Я ненавижу тебя!

Удар в бок застает меня врасплох, и я скатываюсь с отца, задыхаясь, кашляя и выпучив глаза от силы удара. Я пытаюсь встать, но папа снова хватает меня за ногу, переворачивает на спину, и мои глаза расширяются, когда он хватает нож и бьет по моей голени, как топором.

Я кричу, кричу, и кричу, умоляя его остановиться, но он все продолжает. Рубит, потрошит, калечит мою правую ногу, пока мама не хватает его сзади и не оттаскивает в сторону.

Головокружение смешивается с мучительной болью. Я весь дрожу, слыша, как мама умоляет его остановиться, но он дает ей пощечину.

Я поднимаю голову и опускаю взгляд на свою ногу. Чуть ниже моего колена хлещет кровь, плоть разорвана в клочья, и желчь подступает к моему горлу, когда он снова поднимает нож, направляясь прямо ко мне.

Мама кричит так, словно ее убивают, и дергает его за руку, а я упираюсь руками в пол и отползаю назад, назад, назад, пока не упираюсь в стену. Я закрываю глаза, ожидая его следующего нападения, но его не происходит, потому что моя мама бросилась на колени и умоляет его оставить меня в покое, крича, что она не уйдет.

Мы останемся счастливой семьей несмотря на то, что я сижу в луже собственной крови.

В ту ночь, когда мама отвезла меня в отделение неотложной помощи, мою ногу вылечили, но обвинили в том, что я сам причинил себе эти увечья, и с тех пор я психологически неуравновешенный ребенок, которому нужен психиатр и постоянное наблюдение, пока я в школе.

Шрамы остались, они покрыты чернилами. Скрыты. Как и все издевательства и пытки, которые я терпел, живя с этим монстром, пока мама, наконец, не выбрала меня.

Пока монстр не вернулся за мной, чтобы закончить работу.

Продолжить чтение следующей части