Участок
https://mrakopedia.net/wiki/Участок
Когда я закончил первый курс университета, мои родители купили дачный участок километрах в пятнадцати от города. Дачу родители купили не в очень хорошем состоянии: участок весь зарос густой травой по пояс, к тому же на земле тут и там лежали какие-то бутылки, пачки сигарет и прочий мусор. А по углам участка — четыре старых дерева. Но маме уж очень хотелось иметь свой уголок на природе, притом чтобы было недалеко ехать от дома и недорого. Когда приехали смотреть, её не смутило даже то, что вместо указанного в объявлении «одноэтажного дома» нас ждал просто покосившийся сарай, в который войти можно, только склонив голову. Нет, говорит, мне нравится это место, хочу сюда ездить, бродить по лесу и доходить до берега озера. Папа маму сильно любил, ну и решил, что сам участок очистит, а потом будут там сажать цветы всякие, смородину и так далее. Цена была действительно невысока. Продавец был низеньким, плотным мужичком папиного возраста; когда расплатились, и мама пошла обходить СНТ, он слегка хлопнул папу по плечу, приобнял его и заговорщицки шепнул: «Давай без обид, скажу тебе одну вещь. Мне этот участок от бабки достался, она слегка свихнутая была и говорила всё, что тут чертовщина какая-то происходит. Я здесь не живу и сюда не езжу: бабка недавно померла, вот и надо что-то делать. Я понимаю, рыбалка — вот это да, а на грядках корячиться, ну не моё это. За что купил, за то продаю. Она что говорила — если хоть на одну неделю оставить этот участок без внимания, жди беды. Да вот только я готов тыщу баксов поставить, что ещё неделю назад, когда я на похорона уезжал, этой травы здесь в помине не было, всё было скошено». Папа ему сказал в шутку, чтобы отделаться, что мы ежедневно будем приезжать. Мужичок на него посмотрел, хмыкнул так странно: «Ну ладно». На том и разошлись.
Было лето, у меня каникулы, у родителей отпуск. На дачу приезжали ежедневно. Мама шла гулять, а мы с отцом брались за косы, потом за лопаты и тяпки — так дня за четыре смогли избавиться от зарослей и привести участок в нормальный вид. На пятый день мама уже смотрела: тут морковь посадить, тут огурцы, там, по периметру, ягодные кусты, а здесь цветник разобьём. Флоксы и львиный зев. Сухие деревья решено было выкорчевать, а на их место посадить новые. Оставили только одну калину в углу за сараем, в дальнем конце участка: из калины можно и варенье делать, и соусы разные. На шестой день поехали за саженцами, рассадой и семенами. Прикупили заодно саженец вишни, чтобы будущая тень для спасения от зноя приживалась уже сейчас. А потом весь вечер обсуждали: что где посадим, составляли план работ, ну вот это всё.
Старый сарай пока сносить не стали, просто стали в нём хранить садовый инструмент. Мама хотела, чтобы каждую постройку охраняли цветы. Вокруг сарая высадили, как и планировалось, флоксы и львиный зев — в два ряда, как защитные укрепления вокруг средневековой крепости. Дом решили поставить на следующий год. Провели электричество, купили электроплитку, чтобы можно было что-то подогреть или приготовить, привезли старый чайник. По периметру участка высадили смородину. Посадили две яблони. К остальным посадкам пока не приступили: мама всё сомневалась: а может, огурцы, а может, помидоры, а может, на фасоль замахнуться, а может, ну давай вместе подумаем, ну что ты такой, тебе неинтересно, что ли…
На участок мы, конечно, теперь каждый день не ездили. В лучшем случае три-четыре раза в неделю, вечером на час-два, ну и один из выходных посвящали даче.
Всё началось пару месяцев спустя, в конце августа, когда высадили всё, что можно было высадить в том сезоне. Одним утром мама тихо встала на рассвете. Я её увидел на кухне в полшестого утра, она пила кофе. Три чашки кофе, чтобы отогнать дурной сон, говорит. Что за сон, она тогда так и не сказала… Это был последний день, когда мама была спокойной. Сны повторялись: хотя она об этом не говорила, мы с папой это понимали. Посреди ночи могла вскочить, сбросив одеяло, и молча сидеть, смотря в направлении окна. Или колобродила: встанет тихо и начинает лунатить. Через месяц, когда мы с папой — по её просьбе — ночевали «в саду», она впервые исчезла.
С этими ночёвками дело было так. Нашей задачей было «следить за садом», чтобы «сад к нам привык». Ничего особенного делать не требовалось: иногда полить только. Ночёвки начались в сентябре, на эти «миссии» мама нас отправляла раз в две недели. Ни ранний график работы отца, ни мои пары и зачёты весомым аргументом не считались.
За неделю до исчезновения она начинала донимать нас с отцом разговорами о розах. Точнее, не о розах вообще, а о какой-то одной розе, которую она страшно хотела посадить за сараем. Почему именно там, непонятно: за сараем было самое глухое место, узкий трёхметровый пятачок, отгороженный с одной стороны этим самым сараем, упиравшимся в соседское ограждение, с другой — калиной, а с третьей — собственно оградой, за которой тоже была глухая стена двухэтажного дома. Что за розу она хотела, мы так и не понимали. Обошли все цветочные магазины, облазили все интернет-магазины, на рынке «Садовод», что на шоссе, нас уже знали по именам. Всё было «не то, не то!».
И вот, когда мы вернулись в тот октябрьский день после ночёвки в стареньком сарае, мамы дома не было. Телефон был «не в зоне действия сети». На работе её тоже не было. Но её начальник сообщил, что она в отпуске. Нам мама ничего насчёт отпуска не говорила. Папа обзвонил всех её подруг и знакомых — никто не знал, где она. Что было в полиции, я уже не говорю — иногда кажется, что человек в мундире превращается в инструмент унижения. «На третий день приходите, загуляла, найдётся». Отец человек горячий, но после долгих споров мне удалось его уговорить пойти к волонтёрам. Итог: обклеенные столбы и стены по всему городу, куча звонков, прокуренная квартира. А через неделю, в воскресенье, в шесть утра, открываем входную дверь, чтобы выйти из квартиры после очередной бессонной ночи — и вот она стоит на пороге! А в руках пакетик с семенами. А на лице извиняющаяся улыбка.
После ссоры, слёз, объятий и обмена извинениями (мама при этом была совершенно спокойна и даже как будто полна радости, кричал только папа) выяснилось, что мама ездила в какую-то глухую уральскую деревню за пятьсот километров отсюда, специально, чтобы купить именно эти семена. Она узнала о них на каком-то форуме в интернете, потом созвонилась с человеком, который эти розы выращивает. Папа попросил показать фотографии, как они выглядят. Мама смущённо сказала, что фотографировать нельзя. «Что ж это за цветы такие, которые фотографировать нельзя?», — возмутился папа. А мама сказала: «Красота неописуемая».
А я спросил: «А когда сажать?». Сажать нужно было шестнадцатого сентября, то есть почти через год. Следующие несколько месяцев прошли без значительных происшествий.
Мама очень боялась, что наши новые посадки похитят. «Надо посмотреть, как там клубничка», — так она могла сказать в разгар работы, а потом у неё всё из рук валилось, пока она после работы не рвалась в автобус, где, нетерпеливо тарабаня по оконному стеклу или по перекладине поручня, ехала на участок. По нескольку раз на дню звонила отцу и мне, прося и умоляя поехать за город, проверить рассаду.
Как-то раз отец заикнулся о том, чтобы на один день предложить переночевать на даче соседям. Мама сделала такие глаза, что стало ясно: даже мысли такой не держи. Так что пришлось опять ехать. Осенью, зимой, весной… Зимой было невыносимо, но кое-как мы с отцом грелись. Он даже шутил, что «вот с тобой закалимся и будем на озере моржевать».
Озеро, кстати, классное там было. Небольшое, можно переплыть поперёк за пять минут, наверное. Уголок природной чистоты какой-то. Чтобы доехать до входа в СНТ, надо миновать бетонный завод. Потом с километр дачных участков (территория узкая, но длинная), а за ним озеро, а за озером лес. На берегу озера стояла церковь — если свернуть с дороги полкилометра после поворота к садам, к ней можно доехать на машине — ну, или идти пешком через заросли.
В озере никто не купался — была какая-то местная легенда о водоворотах. Соседи говорили, что это мертвецы с церковного кладбища сползли из гробов под воду и руки высовывают из ила. Человек думает: нога в водорослях запуталась или за корягу зацепилась, ан нет — это костяная рука тебя схватила. Хорошие люди соседи — в трёх участках от нашего живут. Домик у них маленький, похожий на большой сарай с пристройкой-крыльцом, участок ухоженный, но без фанатизма. Посмотришь — и сразу видно: знают люди своё дело.
Весной, когда ездили на дачу, задерживались на ней часами, пока мама обходила каждый кустик и каждый новый побег, проверяя, ничего ли не случилось, в нужном ли направлении вьются усики у тех растений, у которых они есть, и достаточно ли прямо смотрят стебли. Домой возвращались порой заполночь.
Когда я не участвовал в этих экспедициях — из-за учёбы, встреч с друзьями или просто потому что не хотелось — мама говорила: «Ты не любишь наш сад». Она подчёркивала эти слова — «наш сад», произнося их очень торжественно, как школьник, декламирующий у доски «Мороз и солнце — день чудесный».
Отцу, когда дачное терпение кончалось у него, доставалось ещё больше. До ссор не доходило, но за полчаса мама успевала и порыдать, и понегодовать из-за того, что папа тоже не любит «наш сад», и посетовать на «предателя в семье». Тогда отец устало и непонимающе вздыхал, а потом шёл за машиной.
Одну маму он на дачу не отпускал после одного случая, когда она после работы туда поехала сама, обещав вернуться домой не поздно, а потом отцу пришлось за ней ехать во втором часу ночи и чуть ли не силой забирать её и запихивать в машину, пока она приговаривала вполголоса, оглядываясь и вытягивая руки к забору: «Так, все живы, все живы, всё растёт, до скорого».
Тем вечером она извинялась, говорила, что очень устала на работе, и впервые сказала, что хочет жить на участке. «На земле», - так она выразилась.
«Ты же понимаешь, почему я боюсь строить дом», — сказал мне тем же вечером отец.
После этого мама не извинялась, не объяснялась, а только всё больше и больше сходила с ума.
Ей как будто не нужен был дом. Казалось, она срастается с участком, перемещается в такт колыханию листьев и веток. Когда она работала в саду, то была похожа на странный широкий и подвижный куст, крепко стоящий на гибком стволе, переходящим в упругий корень. После четырёх часов прополок и рыхлений она совсем не уставала, но приходила в какое-то состояние, напоминающее транс. В этом состоянии у неё искривлялся рот, она начинала издавать странные скрипяще-свистящие звуки. Мне иногда казалось, что она перестаёт дышать, то есть как будто начинала дышать кожей. На нас с отцом она в эти моменты систематической работы «на земле» не реагировала. Только когда мы с ним что-то делали по саду, она одобрительно кивала, кривя открытый рот в неприятной гримасе.
Она почти перестала есть: прибежит после работы и сразу тянет отца за руку — в машину, на дачу. На майские она совсем хотела было на даче поселиться — отцу удалось отговорить. А там же и спать негде.
Наконец, настало шестнадцатое сентября, год и три месяца после покупки сада, и мама торжественно посадила свою розу. И когда я говорю «торжественно», я имею в виду «торжественно»: периметр пятачка за сараем выложили листьями с деревьев, что уже спокойно себе освоились на участке — причём в строгом порядке: лист калины, три листика вишни, лист липы, два листа яблони. Ямку для семян мама рыла тоже, судя по всему, по какой-то хитрой схеме — как я понял, лунка должна была быть какого-то строгого диаметра. Вокруг лунки расставили три свечи — мама, папа и я поставили и зажгли по огромной свече; в лунку опустили одно семечко, засыпали вручную землёй, полили водой — ровно литр и шестьсот миллилитров. Остальные семена мама спрятала со словами: «Если повезёт с этой, через два года посадим».
После всего этого лунку накрыли какой-то специальной тканью, которую закрепили пятью маленькими разноцветными камушками, и ушли.
Казалось, что на участке маме хорошо. Она улыбалась блаженно, проходя мимо подрастающих кустов и набирающих силу деревьев. Но я увидел как-то раз, как она смотрит на эти деревья. У неё был стеклянный взгляд. Потом она бежала к своей розе, к которой теперь никого больше не допускала. Она «меняла ей одежду» — начиная с середины октября, когда появился первый росток, она каждую неделю по четвергам отрезала квадратик ткани и накрывала его. В конце ноябре она укрыла розу зелёным брезентом «на вырост».
Наступил январь. После сессии я поехал с друзьями на Урал. План был такой: съездить на день в Аркаим, потом пять дней на горнолыжке на Банном озере, потом три дня в Челябинске и домой. Я успел заблудиться в лесу, познакомиться с любовью своей жизни и отчалить в продолжение учебного года с новыми надеждами и зародышем счастья.
Когда я вернулся, у меня оставалось ещё три дня до начала нового семестра. Татьянин день мы отбухали в башкирских холмах, а первая пара, на которой нужно было появиться кровь из носу, была только в начале февраля. И тогда я предложил родителям, что поживу на даче два дня самостоятельно.
Ну, как самостоятельно. С Леной.
Забегая вперёд, скажу, что родители меня после этого зауважали. Я соорудил печку, наколотил дров, определил наилучшее место для нового дома и, как оказалось, был неплохим садовником. «Не тревожил растений почём зря», — радовалась мама.
А ещё я украл розу.
Утром третьего дня, за час до выезда, я зашёл за сарай посмотреть, что это за роза такая чудесная, что мама посадила. Тогда это был простенький цветок, типа шиповника: бледно-коричневая сердцевина и расходящиеся от неё пять лепестков густо-синего цвета. Редкая колористика, но меня это почему-то не смутило. Шесть таких цветков. Утро было морозное, снегу по щиколотку, а я смотрю на это растение и вижу, как один из пяти цветков сначала опускается, как будто веточку, на которой он растёт, ударили сверху, а потом падает на снег. Меня тогда прошило странное чувство, я смотрел на это как заворожённый, пока меня не вывела из ступора Лена: «Чай готов уже, ты идёшь?». И я такой: иду-иду. Взял розу, окутал её снегом, положил в карман куртки и пошёл на нашу «кухнеспальню».
Уже в машине снег, естественно, начал таять. Из машины я вышел с подмоченным карманом и весь пахнущий каким-то неестественным, удивительным запахом.
Розу я положил между окон — у нас были старые, стеклянные окна на деревянных рамах, поставленные в два ряда. И она там росла. С каждым днём разрасталась вширь…
…пока однажды после очередной бессонной ночи в мою комнату на рассвете не вошла мама и не возопила. Мне кажется, она не увидела розу. Я ничего не говорил о ней ни ей, ни отцу. После этого инцидента (когда встревоженный отец вбежал в комнату, отвесил лунатичной маме смачную пощёчину, и она проснулась, а потом они вместе пошли в большую комнату) я положил розу в закрытую полку письменного стола и больше эту полку не открывал. Полка запиралась на ключ; ключ я спрятал, сам не помню куда.
Но запах… Запаха было не скрыть. Правда, он был тонкий, почти неуловимый — не восхитительное благоухание, как в некоторых садах, а едва заметный оттенок, еле отличимый, о котором тут же забываешь. Может быть, это он привлёк лунатичную маму.
Может быть, это он привёл ко всему.
В мае я по маминому заданию поехал в СНТ в двух километрах от города. Захудаленькие такие сады, куда уже давно никто не проезжал: трава на участках по пояс, сросшиеся с пейзажем покосившиеся треугольные дома. Мне нужен был дом номер двадцать семь по Цветущей аллее. Из цветущего на аллее был только пруд. Он настолько зацвёл, что зелень ряски и тины перекидывалась на всё окружение. Дом номер двадцать семь западной стеной выходил как раз на пруд, как будто подпирая его. Стена была вся зелёная, она даже казалась прогнившей. Но это был единственный участок, на котором цвело что-то, кроме сорняков.
И это были розы. И что-то в них было странное. У одних были гигантские шипы (я даже вспомнил эту строчку из песни: «Прокалывает душу человека / и оставляет яда там зерно»), другие цвели каким-то совершенно невообразимым, неописуемым цветом, как будто весь спектр собрался вместе, но не хочет сливаться ни в белый, ни в чёрный; другие были просто громадные или, наоборот, миниатюрные — так, что не сразу и догадаешься, что перед тобой цветок, а не просто какое-то растение.
Деревянная калитка, покрытая облупившейся красной краской, была открыта. Я постучал, громко сказал: «Здрасьте!» и вошёл. И сразу почувствовал, как меня обступила зелень и цвет. Просто — цвет. Опять же, это очень трудно описать. Просто весь возможный цвет, который есть на свете, сошёлся вокруг меня. Я чувствовал себя как в джунглях, где всегда темно, потому что растения не дают солнечному свету проникнуть внутрь леса. Хотя меня окружали только кусты разной величины — от «по голень» до «по грудь». Как будто идёшь по морю масляной краски какого-нибудь Ван Гога, а на грудь напирает девятый вал Айвазовского необыкновенно-лилового цвета.
Из ниоткуда появилась женщина — воплощение уродства. Она передвигалась по своему саду, как гигантский паук: сама низенькая и как будто невесомая, с длинными руками и кривыми ногами, она при этом занимала собой всё пространство. Мне было поручено купить удобрение. «Удобрение для царской розы» — и всё. Так сказала мама.
- Надо же, как дёшево за удобрение, которого нигде не найти, — заметил я, расплатившись. Пакет с удобрением весил добрых пять кило.
- С паучка по нитке — будет паутина, — засмеялась скрипучим смехом женщина, а затем добавила: — Маме привет, скажи, что праздник скоро.
- Какой праздник? — спросил я, но её уже и след простыл.
Всю обратную дорогу удобрение как будто жгло мне руки. Несмотря на толстую, многослойную упаковку, оно распространяло свой сладковатый, гнилостный запах на весь автобус, пока я пытался угадать, на что оно похоже. Проверить свои догадки я смог тем же вечером, когда мы поехали на дачу удобрять розу. Это было несколько плотных брикетов тёмно-коричневого цвета. Мы вкопали их вокруг розы вертикально, на половину высоты. Получился какой-то мини-стоунхендж. Мама заставила меня ждать заката; когда солнце своим нижним краем коснулось верхушки соседских вишен, правой стороной — стены соседского дома, а левой оперлось о ничью сосну, что росла на главной аллее, мама прошептала: «Ладно, начали» и сделала несколько странных шагов и движений телом. Она была как будто в трансе. После этого мы сели в машину и молча поехали домой. Я ни о чём не спрашивал.
Успела уже наступить третья наша осень, начинался слякотный период, когда вроде ещё тепло, пока не вспомнишь о промозглой сырости. Я возвращался из университета, полный планов на следующий день. По дороге домой купил билеты на концерт: на следующий день мы с Леной договорились пойти на группу со странным названием Lune Opaque. Я был в превосходном настроении: поэтому, когда мне позвонил отец и сказал мрачно, что мама сильно приболела, я весёлым голосом спросил, сколько купить апельсинов. Или роз. Розу посадили ровно два года, месяц и две недели назад — мама не устала нам об этом напоминать.
Вечером её состояние ухудшилось. Посреди концерта я фотографировал нас на телефон и увидел кучу пропущенных звонков и непрочитанных сообщений от отца. Пошёл в туалет перезвонить, чтобы музыка не так сильно заглушала разговор. Отец очень тяжёлым голосом сказал: «Приезжай, пожалуйста. Маме очень плохо».
Делать нечего, приехал. Лена поняла, ругать не стала. Спросила, нужно ли помочь, я ответил, что справлюсь. К тому же я так и не успел познакомить её с семьёй. А я в расстроенных чувствах и с полной уверенностью, что на следующий день окажусь во френдзоне, поехал домой. Родители — это святое.
Отец ждал меня на пороге, сказал шёпотом: «Мама в комнате. Просила не заходить пока».
- А что стряслось-то? — я был раздражён, ведь приехал маму спасать, а тут выясняется, что надо просто молча и тихо ждать под дверью.
Отец ответил, что не знает, что ещё двадцать минут тому назад у мамы случилась настоящая истерика, с катанием по стенам и какими-то криками про сад и розы, что он, не зная совсем, как в такой ситуации быть, вылил на неё полфлакона термальной воды, что от этого она успокоилась, а потом попросила оставить её в комнате одну: дескать, ей надо полежать, и всё пройдёт. На вопросы о том, что это было, она не отвечала, а отец и не настаивал: себе дороже.
- И долго мы так сидеть будем? — я быстро, решительно и тихо, как только мог, приоткрыл дверь в спальню. Отец напрягся и прошептал: «Ты что, не надо».
Пару секунд я пытался различить в темноте мамины очертания на кровати. А потом понял, что в комнате что-то не так. - Ты выходил куда-то из комнаты? — спросил я отца.
- Нет, а что? — ответил он.
Я молча включил свет в спальне и рукой сделал жест, чтобы он подошёл и посмотрел.
В комнате было пусто. Аккуратно заправленная кровать, закрытое окно, стройный бельевой шкаф. Пустая комната, которая ждёт жильцов, чтобы подарить им уют.
Признаться, тогда я подумал на отца, что это с ним что-то не так. Может, он отошёл, например, в туалет, или ушёл в другую комнату, или на балкон вышел, а в это время мама вышла?
- Нет, я точно никуда не выходил. Полчаса на месте, как штырь! — заверил меня отец.
Может, она через окно убежала? Но ведь оно закрыто.
Во мне зашевелилась неприятная мысль. Нет, я ни разу не предполагал, что отец мог что-то сделать с матерью, даже если бы приступ нервов был у них обоих. Что уж там — бывали скандалы такие, что я был бы рад любой возможности оказаться в другом месте, да хоть сквозь землю провалиться. Тарелки не били, но посудой гремели. Жили бы мы в двухэтажном доме — из окна бы сиганул. Но седьмой этаж — это не шутки.
Войдя в комнату, мы недоумённо оглядывались. Как будто это не комната вовсе была, а какой-то замок или дворец с потайными ходами. Даже какой-то холодок прошёл. Находиться в родительской спальне с отцом было как-то странно, почти анекдотично. С улицы доносился гул от шоссе неподалёку. Немного помедлив, я стал открывать шкафы — дверцу за дверцей, даже маленькие отделения комода. Что там могло быть? Одежда, бельё постельное и нательное, лежащие в закреплённой на двери полке носки в двух одёжных шкафах, пузырьки, флаконы, помада и разные тюбики в левом отделении комода, а в правом — семейные фотоальбомы и старые платёжки за квартиру. Поддавшись ностальгическому порыву, я вытащил один альбом и начал его листать. Краем глаза при этом заметил, что отец тоже держит что-то в руке и смотрит. Повернувшись, я увидел, что это стопка каких-то бумажек. Выражение лица у отца очень странное, слегка отрешённое и вместе с тем довольно жёсткое.
- Что это? — спросил я.
- Газетные вырезки. Целая пачка. За два года. Смотри.
Я подошёл посмотреть. Это были вырезки из разных газет на одну и ту же тему. Пожары в округе за последний год. Внушительная стопка, но, судя по всему, тщательно собираемая по каким-то критериям. Не было, например, ни одной заметки о пожаре на складе в начале этого года, когда весь город накрыло чёрным дымом. Или о сгоревшем военкомате, из-за которого каждого пятого вызывали на допрос. Нет, просто пожары, видимо, маму не интересовали.
Одна заметка привлекла моё внимание. К ней была иллюстрация: огонь над водой. Я не то чтобы узнал здание или пруд — скорее, почувствовал что-то неприятное в груди — как при высокой температуре, когда тебя как будто что-то приподнимает за шею вверх и держит так. В заметке — конечно! — говорилось о пожаре на том самом участке, дом двадцать семь по Цветущей аллее, где год с лишним назад я покупал удобрение.
Я вырвал у отца бумажки и принялся лихорадочно перекладывать их. Так, как назывался тот посёлок, куда мама свалила в прошлом году? Да, точно, вот он. «Владелец не собирается открывать цветочный павильон на Западном шоссе после пожара».
- Здесь мама розу покупала, — сказал я. Отец посмотрел на меня изумлёнными глазами, а потом мы оба услышали шаги. Отец пошёл в комнату посмотреть, что творится, а я, не успев остановить его, пошёл к стене со шкафом и комодом.
Я положил альбом на место и так тихо, как только мог, закрыл комод. А когда закрывал случайно оставленную открытой дверь стоящего в углу шкафа, то что-то за висящей одеждой привлекло моё внимание. Отодвинув одежду рукой, я застыл: там был проход! Натуральный, как в кино, как в какой-нибудь чёртовой Нарнии, потайной ход в платяном шкафу.
Когда шаги стали слышны из коридора, я машинально коротким движением руки вернул одежду на место, так, чтобы она загораживала проход, а сам спрятался между вещами.
Судя по звуку, человек шёл с дальней части квартиры. Кладовка, кухня, туалет. Я так напрягся, чтобы уловить каждый шаг, что перестал слышать улицу, с которой перед этим раздавались голоса и стук мелкого дождя. Отец, кажется, стоял посреди комнаты — я слышал, как он говорит: «Ты когда успела из комнаты выйти?». А я готовился — сам не знаю к чему, но готов был при первом проявлении опасности сбежать в только что открытую мною Нарнию, если бы не боялся при этом погони от того, кто сейчас шагал по квартире, в которой уже не было места моему спокойному сну.
Шаги приблизились, заскрипела дверь из прихожей в большую комнату, вот они пересекают её — почти по диагонали, минуя стоящий на пути стул, переступая через лежащий на полу журнал, вот они уже стали приглушенными, ступив на край серого коврика, на котором стоит тумба с телевизором… и вот они приближаются справа к комнате, заворачивают — и раздаётся звук.