Участок, часть 2
Мама одета в тёплые дачные штаны, все в буро-зелёных пятнах от земли и травы. Она очень спокойна и как-то странно, приторно, по-цветочному улыбается. А потом она очень плавным движением подняла руку, и я увидел колючки.
Отец не успел закричать. Он начал говорить: «Зай, ну ты чего…», и не договорил. Звук, который он издал потом, я не могу описать. Представляете, как руки розовыми шипами расцарапать? А потом, когда пытаешься отцепить шипы, они рвут лёгкую ткань одежды? Наложите на этот звук сдавленный стон — примерно это я и услышал. Только это была не одежда, а кожа. У меня было мало времени, но я успел на четвереньках забраться в шкаф и теперь старался как можно тише ползти по проходу. Я не очень-то думал, куда я иду: даже сейчас это не очень-то умещается в моей голове — и уж точно такой проход никак не мог бы уместиться в доме. Шкаф стоял у стены, ведущей в соседнюю комнату — ту, в которой сейчас находилось существо, принявшее облик моей мамы; поэтому, сделав пару шагов по этому узкому, холодному и сырому коридору, я должен был бы оказаться у телефонного столика, прямо слева от неё. А я медленно прополз пару метров, старательно поднимая ноги и руки, потом остановился, сел на корточки, прислушался — и внезапно для самого себя осознал, что, согласно планировке дома, я сейчас должен быть на уровне соседской квартиры или туалета в нашей. Правда, было сыро, но это был точно не туалет.
«Что я творю такое?» — подумал я. Вернулась моя мама, а я от неё убегаю. Но почему она вернулась? И откуда? Может, это всё же она, может, эта штука у неё на руке — это какое-то украшение? Я медленно, сам того не желая, пошёл назад, к комнате, ведомый, как на поводке, каким-то смутным чувством. Как будто меня зацепил какой-то ухватывающий луч и ведёт на посадку на Звезде Смерти. Я шёл уже совсем свободно, забыв о своём страхе и о своей уверенности в том, что это не мама поджидает меня там, у входа. Я уже совсем приблизился к комнате, когда вдруг случайно ощутил дыхание. Дышали сами стены, и дыхание это передавалось всему коридору, и тело моё дышало вместе с ними. Я замедлился, затем остановился. Чувство «поводка» возобновилось, когда вздох прекратился, но этой паузы хватило, чтобы услышать приглушенный крик: «Беги!» и увидеть у самого выхода чьё-то перекошенное лицо.
Это было лицо мамы, но как будто нарисованное. Нарисованное… внутри бутона розы. Не знаю, как это передать словами: «зловещая долина», знакомое лицо, точь-в-точь как настоящее, но чего-то ему не хватает, чтобы быть действительно настоящим. Это «ненастоящее» появилось через секунду, а в эту секунду в розе была мама.
Я замер и старался не шевелиться. И по возможности не дышать, хотя это было, конечно, куда труднее. Я надеялся, что человек, который сейчас заглядывает в моё убежище, мою Нарнию, уйдёт, не заметив меня. Но она вошла. Или, скорее, вползла, как лиана или другое ползучее растение. Как усики клубники в ускоренном воспроизведении: локоть врастает в стену слева, оттуда тянется предплечье, пальцы хватаются за потолок и тонут в нём, потом из этого же места вырастает новое предплечье и тянется к правой стене… Хотя было темно, и человеческому зрению не дано было меня разглядеть, я боялся смотреть ей в лицо, как будто это могло помочь ей увидеть меня. Но с её фигурой происходили какие-то перемены, как будто вся она незаметно менялась. Продвигалась она медленно, и уже на четвёртом или пятом шаге стала выглядеть как будто моложе — словно это была та же моя мама, но не в своих настоящих сорока семи годах, а лет на восемь моложе. Ещё шаг — и вот она уже цветущая зрелая женщина с почти незаметными морщинами и без лишнего веса. Ещё один — и я узнаю длинноволосую хипповатую девушку из старого семейного альбома; эту фотографию очень любил папа, хотя в то время мама встречалась с другим парнем. Ещё несколько шагов в мою сторону — передо мной теперь стоит девочка лет шести. Теперь я уже отважился посмотреть ей в глаза. Она не смотрела, смотрела как будто не на меня, но вместе с тем и не сквозь — смотрела так, как будто её глаза были нарисованы.
Медленно поднимались её руки — в такт дыханию стен — она тянула их ко мне — в такт дыханию стен — произнесла: «Пойдём со мной» — и я прошептал: «Да, мама» — и сам к ней руку протянул — и стены воздуха набрали — и вот уже наши пальцы почти соприкоснулись — и вздох облегчения как будто — и я ощутил исходящий из её ладоней холод. Она была как Сабзиро из Мортал-комбата, который выпускал луч обледенения. Это не могла быть моя мать. Это вообще не мог быть человек. Я отнял руку, попятился, развернулся и побежал прочь. Крик раздался не сразу — крик обманутого хищника, гиены, у которой из-под носа забрал добычу гриф. Этот крик застывал во влажном воздухе, распускаясь невидимыми, но ощущаемыми цветами на стенах. Я бежал долго, пока не обессилел. Коридор то сужался до такой степени, что бежать было невозможно, и тогда я шёл, протискиваясь между стен, быстро, как только мог, то расширялся так, что я терял уверенность, что он вообще есть; потом стало совсем темно, так темно, что я не видел более ничего ни перед собою, ни под ногами, не чувствовал стен, а потом я зацепился за что-то ногой, пролетел какое-то расстояние и упал на что-то хрустящее, а потом ещё пытался ползти, как десантник на учениях, всей рукой опираясь на скользкую холодную землю.
Земля. Очень страшно было открывать глаза: я уже готовился увидеть жуткое лицо моей не-матери, не в силах забыть её застывший рёв. Руками я ощупал пространство вокруг себя и всё никак не мог понять, на чём я лежу. Должно быть, прошло несколько минут, прежде чем я понял, что это опавшая листва и ветки, а сам я лежу на краю огромной лужи в каком-то лесу. И что я должен здесь теперь делать? Оглядевшись, я не увидел никакого коридора, никакой постройки. Я был посреди лесной опушки, вокруг только деревья, мох и трава. Как я здесь оказался? И это затянутое позднеоктябрьскими тучами небо — тучами, которые готовы вот-вот разорваться, но материал, из которого они сделаны, очень эластичный, и они разбухают, разбухают, нависая всё тяжелее над землёй, но так и не смеют прорваться.
Раздумывая так, я пошёл между деревьев, выбрав направление, где было наименее сыро. Не знаю, сколько я шёл, смотря по сторонам и вздрагивая от каждого шороха. Потом, наконец, я вышел к белому рельефному бетонному ограждению. В этой темноте оно был каким-то светлым пятном и ориентиром. Такие заборы часто бывают на лесопилках и стройках. А ещё такое же ограждение отделяло садовое товарищество, в котором находилась наша дача, от заброшенного кирпичного завода… Неужели?.. Эта догадка пронзила мой мозг, и, позабыв о страхе и осторожности, я подбежал к забору и быстро пошёл вдоль него. Уже скоро я увидел старые ржавые ворота, которые, должно быть, когда-то впускали товарный поезд по узкоколейке, различал тёмные прямоугольные очертания заброшенных цехов и скелет старого крана. Теперь, за углом, появятся изгиб дороги и павильон автобусной остановки, где автобус, как нам сказала однажды соседка по участку, останавливался только один раз — в день открытия маршрута. Дорога уже тогда была настолько разбита, что водители общественного транспорта отказывались здесь ездить — останавливались в трёхстах метрах, высаживали дачников, забирали пассажиров и разворачивались.
Сейчас дачников стало, мягко говоря, поменьше: из пятидесяти потенциальных соседей мы за две недели видели только десять, а ухоженных участков было и того меньше. Наш был одним из самых-самых: мама сразу взялась за дело. Мама… Я стряхнул с себя ностальгические мысли и зашагал к дороге. Ворота СНТ должны быть рядом. Забывшись, я не посмотрел под ноги и провалился по голень в лужу. Только этого не хватало, простыну ещё… Ночь была холодная.
Доска объявлений у ворот пестрит бумажками. Как всегда: куплю ваш дом, продам участок, навоз и удобрения. И ещё одно, витиеватыми золотыми буквами: «Праздник Цветения». Октябрь месяц на дворе, ноябрь на носу, какое цветение? И приписка ниже старательным почерком: «В гостях у Великой Розы». И ниже ещё одна приписка совсем другим почерком, уже почти каракулями: «Мама посадила Розу Роза посадила Маму».
Стало не по себе: есть чего испугаться. Какие-то дети играют в записки, наверное. Может, ещё с лета осталось. Хотя даже дата есть: сегодняшнее число!
Услышав шаги, я инстинктивно дёрнул на себя створку ворот и пролез в просторную щель. Встречаться ни с кем сейчас не хочется. Может, это сторож возвращается в свой домик, а может, это гопота местная. У сторожа темно…
После предательского скрипа ржавого металла слышу невдалеке уже голоса: «Слышал? - Слышал! Кто-то в дачи пошёл. - Ну-ка, дадим люлей, нечего по ночам шататься!». Что делать? Я быстро шёл по тускло освещённой аллее в сторону нашей дачи. Вот уже поворот — и вижу, что весь периметр украшен яркими разноцветными гирляндами, а вход — маленькая невзрачная деревянная калитка — оснащён высокой дверью сверкающего стекла. Ничего этого раньше не было, и даже у мамы не было идеи так украшать территорию. Она больше по части посадок.
Но двое гопников уже за мной, и я нырнул в соседний участок, на котором никогда не было людей. Спрятался там в высокой траве, присев за мощной липой, и стал ждать во влажной прелой тишине.
Они, конечно, поняли, что я куда-то прыгнул. Но что интересует двух нетрезвых парней, которые осенней ночью пошли погулять по дачам? «Да чего тебе он? Оставь человека в покое!», – убеждал один. «А чо ночью по нашему району ходить? А может, он здесь коноплю выращивает, мы сейчас на его поле выйдем, а он нас шлёпнет как свидетелей!», – не унималась буйная фантазия другого. «А это что за...», – изумлённо протянули оба, остановившись как вкопанные в пяти метрах от меня. И медленно пошли дальше.
А я тем временем полезу через высокую траву к своей ограде. Трава здесь высокая и, несмотря на ночную темноту, какая-то чёткая, тёмно-изумрудная, она не сливается с ночью, и я могу различить на ней каждую капельку рождающейся росы. Кое-где она выше меня, я вижу тонкие и широкие желобки её листьев.
Хлипкая ограда уже в нескольких метрах, гирлянда здесь висит аркой, как будто кто-то устроил ещё один вход. Всё ещё темно, освещена только наша дача: две кустарные теплицы с огурцами, чёрный линолеум центральной аллеи, зубцы жёлтой и зелёной кафельной плитки, размечающие дорожки между грядками, холмики и долины бурой земли. Вдруг всё это уныние озарилось каким-то сиянием. Свет надвигался с правой стороны, от входа на участок. А потом я вижу перед собой это существо: круглое тело размером с теннисный мяч, голова почти без шеи, несколько длинных и как будто не парных жабьих ног с круглыми утолщениями вместо пальцев держат это тело ровно посередине собственной высоты. Оно появилось как бы сбоку и теперь медленно входит, покачиваясь и высоко приподнимая ноги, в поле моего зрения. Всё его тело — теннисный шарик — зелёное с неровными чёрными полосами, на золочёной голове диадема из чёрного жемчуга. Это было самое страшное и при этом самое восхитительное: чёрный жемчуг — это непрозрачные паучьи глаза. Они утянут тебя за собой.
Обворожительно-мерзкая тварь остановилась напротив меня, когда я уже был готов перешагнуть границу нашей дачи, и теперь стояла не шевелясь. Два немигающих боковых глаза были направлены на меня, как дуло танка. Как я надеялся, что они меня не видят, что они лишь зафиксировали тень движения!
И тут я ощутил, что меня уносит. Чувствовал себя Фродо Бэггинсом в Кирит-Унголе, герром Улафом: да, да, здесь я рождён и здесь останусь навсегда. Сама земля потянулась туда, в центр дачи, в дыру бездонного чёрного жемчуга! Я закрыл глаза, чтобы не видеть, как меня будут высасывать.
Когда через краткое мгновение движение почвы прекратилось, я осторожно открыл глаза и обнаружил себя на том же самом месте. Жабьего паука уже не было, и свеченье не струилось на дачную землю. Зато справа, со стороны калитки — то есть двери — доносился шум: сначала стук в дверь, потом звон замка и, наконец, сдавленное «На помощь»; в последнем я не уверен. Уверен только, что потом был шорох тяжёлых тел, которые тащили в сарай. Этот шорох вновь привёл в движение чувствительный транспортёр почвы, и тот отрезок соседнего участка, на котором я стоял, оказался продолговатой платформой, которая теперь выезжала к середине дачи.
Платформа двигалась неторопливо, и, поравнявшись с ограждением, я начал осматриваться. Территория дачи была как бы размечена на зоны тонкими, но заметными серебистыми канатиками. Эта паутина охватывала всю территорию, но ближе к дальней от входа стороне островки между тросиками были больше. Наметив себе траекторию движения, я стал осторожно и твёрдо шагать. Когда платформа остановилась ровно посередине дачи, я уже сидел за яблоней со стволом в виде камертона в левом верхнем углу участка.
Обзор открывался отличный: я мог наблюдать за всем, что здесь происходило. На всякий случай осмотрелся: ничего светящегося вокруг не было. За домом, в сарае, явно что-то происходило: от возни сарай ходил ходуном. Платформы теперь дрожали, как скалы при землетрясении. Я обхватил руками расходящиеся ветви яблони, чтобы при необходимости взобраться на неё или повиснуть на ней. И очень скоро мне пришлось это сделать: платформа пришла в движение. Я вскочил на ствол, но тут же отскочил назад, едва избежав удара головой о непрочные доски забора. Паутина стягивалась! Все блестящие росой белёсые ниточки собирались в кольцеобразную структуру в дальнем от меня углу участка, в районе сарая. Тех гопников явно ничего хорошего не ждало. Вскоре возня прекратилась, и я услышал звук ломающихся досок. Это прорастал сарай: из него потянулись шипастые, когтистые ветви… ноги…
Земля гудела под ногами, а я шёл вперёд, к боковой аллее, через три участка. Совсем не хочется попасться им на глаза. Никому. В ограждении углового участка есть дырка, туда можно пролезть. И вот я уже лезу туда, и задеваю что-то ногой. Ржавый гвоздь, ещё этого не хватало. Так или иначе, на панику уже не хватало меня. Надо поскорее отсюда убираться, добраться до дома и предупредить отца. Если он ещё… И Лену.
Я тоже видел этот сон. Только это не кошмар. Это что-то абсолютно сладостное. Он начинается с тех пор, как я поцарапался. Это не гвоздь был, это был чей-то сучок.
Меня хватило дойти до шоссе. Праздник уже начинался, и первые шипастые стебельки уже выпустили свои великолепные головки. Когда рядом со мной наконец остановилась машина, я понял, что у меня нет галлюцинаций, что я действительно вижу яркое цветение. Просто мои глаза уже повсюду — паучья россыпь бездонной черноты, пронзительно-чёрные шарики разных размеров, осмотически передающиеся из сердцевины в древесину, высыпающие на коре сучками и бугорками-чечевичками, падающие на землю несклёванной потухшей облепихой. Водитель не заметил гибкого, податливого ещё эластичного стебля; когда я, вскрикнув от боли разрыва, вцепился в ладони, которые он только-только успел положить на руль, соки уже обрели силу, и шипы прошили его руки. В это время шипы покрывали уже почти все аллеи СНТ, стебли обнимали руины химзавода, а роза — Роза — величаво и скромно раскрывала свои бесстыдные лепестки. И свершилось послание, и было слово. Наверняка вы видели его на спутниковых снимках. Прекрасное слово, что рвёт вас на части, прекрасное слово — длиною в тридцать километров. И Скрытые Смыслы, которые утянут вас на дно сокровенного леса. Вы, расшифровавшие его — ведь молодые побеги всё знают — можете быть уверены, что новая роза грядёт, и слово её будет ещё слаще и звонче.
Да, я знаю, что это сон. Я лежу на больничной койке весь поломанный. За окном серый рассвет, в спёртом воздухе стойкий запах хлорки. Мне сказали, что я чудом выжил в автомобильной аварии. Водитель, который подвозил меня в половине первого ночи, не выжил. Когда я спросил, что случилось, врач и медсестра переглянулись. «Вы врезались в дерево. Водитель неплотно закрыл дверь со своей стороны. После удара он вылетел из машины и свернул себе шею», — сказал врач, мужчина лет шестидесяти с животом, начинающим рост под слишком плотно надетым халатом. «А откуда на нём тогда, по-вашему, царапины?» — сказала медсестра, пока лицо её расцветало пышным цветом, груди набухали острыми шипами, разрывая халат, а на шее, под подбородком, распускались листья.