Трагедия общего (окончание)

← Читать начало

Патогенные эффекты совести

Долгосрочных негативных последствий призывов вполне достаточно, чтобы отказаться от такого подхода, однако у него есть и серьезные краткосрочные недостатки. Если мы просим человека, эксплуатирующего ресурсы общего пользования, воздержаться от этого «во имя совести», что именно мы ему говорим? И что он слышит — не только в тот момент, когда к нему обращаются, но в сумерках ночи, когда он, полусонный, вспоминает не только сами наши слова, но и невысказанные коммуникационные сигналы, которые мы, сами того не ведая, ему передали? Рано или поздно, сознательно или подсознательно, он поймет, что получил сразу два сигнала, причем взаимно противоречивых: 1) (сигнал, который мы хотели передать) «Если вы не сделаете то, о чем мы вас просим, мы открыто осудим вас за то, что вы не поступаете, как ответственный гражданин», и 2) (сигнал, который мы даем непроизвольно) «Если вы сделаете то, о чем мы вас просим, мы втайне будем считать вас простаком, которого можно, пристыдив, заставить стоять в стороне, пока все остальные пользуются общими ресурсами».

В результате каждый человек вынужден, как выразился Бейтсон, «разрываться между противоречивыми требованиями». Бейтсон с соавторами достаточно убедительно показали, что подобное состояние является одним из важных причинных факторов при возникновении шизофрении. Возможно, противоречивые требования не всегда приводят к таким вредным последствиям, но они непременно подвергают опасности душевное здоровье каждого, к кому предъявляются. «Нечистая совесть, — говорил Ницше, — это своего рода болезнь». Соблазн пробудить в других совесть возникает у каждого, кто хочет распространить свой контроль за пределы правовых рамок. Этому соблазну поддаются и лидеры на самом высоком уровне. Ответьте: хоть один президент за последние двадцать пять лет воздержался от того, чтобы призвать профсоюзы добровольно сдержать свои требования о повышении зарплаты, или металлургические компании — придерживаться в добровольном порядке тех или иных ценовых ограничений? Я лично такого не припоминаю. Риторика, которая используется в таких случаях, должна вызывать чувство вины у несогласных.

Веками считалось, совершенно бездоказательно, что чувство вины — это ценный, возможно, даже незаменимый элемент жизни в цивилизованном обществе. Сегодня, в постфрейдистскую эпоху, этот тезис вызывает сомнения.

Именно такую современную точку зрения высказывает Пол Гудмен: «Из того, что человек чувствует себя виноватым, никогда не выходит ничего хорошего — это не добавляет ни ума, ни сострадания, не помогает в политике. Тот, кто чувствует себя виноватым, сосредоточивает внимание не на нужном предмете, а на самом себе, при этом даже не на собственных интересах, которые могут носить осмысленный характер, а на собственной тревоге».

Чтобы осознать последствия тревоги, не надо быть психиатром-профессионалом. Мы, жители западного мира, лишь сегодня преодолеваем ужасные двухсотлетние «Темные века Эроса», которые отчасти строились на запретительном законодательстве, а отчасти — и пожалуй эффективнее — на воспитательных механизмах, использовавших в людях тревогу. Алекс Комфорт убедительно рассказывает эту историю в своей книге «Создатели тревоги», и выглядит она очень неприятно.

Поскольку что-либо доказать здесь трудно, допустим даже, что, с каких-то точек зрения, эта тревога может приводить к желаемым результатам. Но это не снимает общего вопроса: следует ли нам в принципе в политических целях поощрять использование любых методов, приводящих (даже непреднамеренно) к патогенным психологическим последствиям? Сегодня часто приходится слышать об «ответственном рождении детей»: это словосочетание даже вошло в название некоторых организаций, выступающих за контроль над рождаемостью. Некоторые предлагают проводить масштабные пропагандистские кампании по воспитанию ответственности у родителей в стране (а то и во всем мире). Но что в данном контексте означает слово «ответственность»? Возможно это просто синоним слова «сознание-сожаление»? Кроме того, когда мы употребляем слово «ответственность» при отсутствии серьезных санкций, не пытаемся ли мы застращать свободного человека, пользующегося общими ресурсами, чтобы он действовал вопреки собственным интересам? «Ответственность» — вербальная подмена осмысленного принципа quid pro quo (услуга за услугу). Это попытка получить что-то, не отдавая ничего.

Если вообще говорить в терминах «ответственности», то, на мой взгляд, лишь в том смысле, который вкладывает в него Чарльз Френкел. «Ответственность, — отмечает этот философ, — это продукт конкретных общественных договоренностей». Отметим: он говорит о договоренностях, а не о пропаганде.

Взаимное принуждение по взаимному согласию

Социальные договоренности, порождающие ответственность, в каком-то смысле связаны с принуждением. Возьмем, скажем, ограбление банков. Человек, укравший из банка деньги, действует так, как будто это учреждение — ресурс общего пользования. Как нам предотвратить подобные действия? Уж точно не одними словесными апелляциями к его чувству ответственности. Мы не применяем пропагандистские методы, а поступаем по примеру Френкеля: настаиваем, что банк — это не ресурс общего пользования, и пытаемся достичь конкретной социальной договоренности, чтобы не допустить его превращения в такой ресурс. И мы не отрицаем и не жалеем, что при этом покушаемся на свободу потенциальных грабителей.

Моральные аспекты, связанные с ограблением банков, понять очень легко, поскольку все мы согласны с полным запретом на такие действия. Мы готовы просто сказать: «Банки грабить нельзя», и никаких исключений здесь быть не может. Но умеренность тоже можно насаждать принудительными методами. И в этом смысле достаточно эффективным способом представляется «удар по карману». Чтобы люди, выезжающие за покупками в центр города, не злоупотребляли использованием парковочных мест, мы вводим счетчики для недолгой парковки и штрафы для длительной. Не надо запрещать гражданину парковать свой автомобиль на тот срок, на который он пожелает: достаточно, чтобы с каждым разом это стоило ему все дороже. Вместо запрета мы предлагаем ему на выбор ряд тщательно выверенных в нужную сторону вариантов. Специалист по рекламному бизнесу назвал бы это «убеждением», я же предпочитаю откровенно говорить о принуждении.

«Принуждение» сейчас является грязным словом для большинства либералов, однако так может быть не всегда. Как и с ненормативными словами, грязь можно смыть, употребляя их снова и снова без извинений, неловкости и тому подобное. Для многих слово «принуждение» означает произвольные решения отстраненных и безответственных бюрократов, но это не обязательно входит в это понятие. Единственный вид принуждения, который я рекомендую, — взаимное принуждение, согласованное большинством задействованных лиц.

То, что мы взаимно договорились о принуждении, не означает, что мы должны наслаждаться этим или даже делать вид, что наслаждаемся. Кто наслаждается налогами? Все мы злобствуем по отношению к ним. Но мы принимаем обязательность налогов, потому что мы признаем, что добровольность уплаты налогов будет на пользу бессовестным. Мы ввели и (ворчливо) поддерживаем налоговую систему и другие механизмы принуждения, чтобы избежать ужасов «общего».

Чтобы считаться лучшей, альтернатива неограниченному общему пользованию не обязательно должна быть справедливой. В отношении недвижимости и других материальных ценностей выбранная нами альтернатива — это частная собственность с правом наследования. Можно ли считать эту систему абсолютно справедливой? Как биолог и специалист по генетике, могу сказать, что это не так. На мой взгляд, если в процедуре наследования имущества индивидов и должны быть какие-то различия, то юридические права владения должны полностью совпадать с биологическими характеристиками наследника — то есть наибольшая доля имущества должна доставаться тем, кто в генетическом плане лучше всего способен сохранить эту собственность и власть. Однако генетическая рекомбинация постоянно превращается в издевательство над принципом «от отца к сыну», косвенно лежащим в основе наших законов о наследстве. Многомиллионное состояние может унаследовать и сумасшедший, но сохранить его помогает институт доверительного управления. Необходимо признать, что наша правовая система частной собственности плюс наследование несправедлива, но мы создали ее потому, что ничего лучше пока никто не придумал. Альтернатива — совместное пользование — настолько ужасна, что кажется просто немыслимой. Лучше уж несправедливость, чем полная разруха.

Такова одна из особенностей борьбы между реформами и статусом-кво, которая бессознательно определяется двойными стандартами. Предлагаемые реформаторские шаги часто терпят неудачу, если оппонентам удается найти в них какие-то изъяны. Как указывает Кингсли Дэвис, сторонники статуса-кво порой подразумевают, что любые реформы возможны только при единодушном согласии всех — что противоречит фактам истории. Насколько я могу судить, автоматическое неприятие реформ основывается на одном из двух неосознанных предположений: 1) статус-кво является идеальным; и 2) мы выбираем между реформой и бездействием, и если предлагаемая реформа несовершенна, лучше не делать ничего и ждать, пока не появится безупречное предложение.

Однако бездействия не существует в принципе. Даже если мы ничего не делаем сейчас, все, чем мы занимались тысячелетиями, — это тоже действие. И оно также порождает пороки. Как только мы осознаем, что статус-кво — это тоже действие, появляется возможность сравнить его преимущества и недостатки, которые поддаются определению, с прогнозируемыми преимуществами и недостатками предлагаемой реформы, делая поправку, насколько возможно, на разницу между прогнозом и реальным опытом. На основе такого сравнения мы можем принять рациональное решение, не связанное с тем нереальным предположением, что приемлемы лишь идеальные меры.

Осознание необходимости

Пожалуй, проще всего приведенный анализ проблем, связанных с ростом населения, можно подытожить так: общедоступность ресурсов, если ее вообще можно считать оправданной, бывает таковой только в условиях низкой плотности населения. По мере роста его численности, от всеобщего пользования ресурсами приходится отказываться аспект за аспектом.

Сначала мы отказались от общего пользования ресурсами в сфере обеспечения продуктами питания, отгораживая сельскохозяйственные земли, ограничивая доступ к пастбищам, охотничьим и рыболовным угодьям. Такие ограничения, впрочем, доведены до конца еще не везде.

Позже мы поняли, что необходимо отказаться от понятия неограниченного пользования общими ресурсами и в сфере утилизации отходов. Так, в западных странах уже действуют ограничения на слив нечистот из жилого фонда; мы также пытаемся защитить ресурсы общего пользования от загрязнения автомобилями, предприятиями, пестицидами, удобрениями и объектами атомной энергетики.

Пока в зачаточном состоянии находится наше понимание недостатков общего пользования в том, что касается возможности людей наслаждаться жизнью. Так, почти не существует ограничений на распространение звуковых волн в общественных местах. В торговых центрах покупателей без их согласия подвергают воздействию бессмысленной музыки. Наше государство тратит миллиарды долларов на создание сверхзвуковых авиалайнеров, хотя на каждого человека, который в результате сможет пересечь страну из конца в конец на три часа быстрее, будет приходиться 50 000 других, которых побеспокоит вызываемый этими самолетами звук. Реклама «загрязняет» радио- и телеэфир, портит пейзаж, открывающийся перед путешественниками. Нам предстоит еще очень долгий путь к отмене принципа общедоступности в этой сфере. Возможно, все дело в наследии пуританизма, и мы рассматриваем наслаждение жизнью как нечто греховное, а страдание (вызванное загрязнением среды обитания рекламой) как признак добродетели?

Каждое новое ограничение на общедоступность ресурсов связано с нарушением личной свободы кого-то. Подобные нарушения, произошедшие еще в далеком прошлом, воспринимаются спокойно, поскольку для нынешнего поколения они не связаны с какими-либо потерями. Однако мы энергично протестуем против подобных мер, которые предлагаются сегодня, наполняя воздух криками о нарушении «прав» и «свободы». Но что такое «свобода»? Когда люди по взаимному согласию приняли законы против грабежей, человечество в целом стало свободнее, а не наоборот. Индивиды, действующие в рамках логики всеобщего пользования, свободны лишь разрушать все вокруг, а как только они осознают необходимость взаимного принуждения, они становятся свободными для осуществления других целей. Кажется, Гегель в свое время заметил: «Свобода — это осознанная необходимость».

Важнейший аспект необходимости, которую нам сегодня следует осознать, — это необходимость отказаться от принципа ресурсов общего пользования в размножении. Никакое техническое решение не спасет нас от бед, связанных с перенаселенностью. Неограниченное деторождение грозит гибелью для нас всех. В настоящее время, чтобы не принимать трудных решений, у многих из нас возникает соблазн заняться пропагандой «ответственного деторождения», апеллируя к совести. Ему не следует поддаваться, поскольку апелляция к сознанию самостоятельно действующих индивидов запускает механизм отбора, который в конечном итоге приведет к исчезновению всякой совести, а в краткосрочной перспективе — к усилению состояния тревоги.

Единственный способ, позволяющий нам сохранять и укреплять другие, более ценные свободы — это отказ, причем немедленный, от свободы в сфере размножения. «Свобода — это осознанная необходимость», и роль образования состоит в том, чтобы разъяснить всем необходимость отказа от неограниченного деторождения. Только так мы сможем положить конец этому аспекту трагедии ресурсов общего пользования.

Впервые опубликовано: Hardin G. The Tragedy of the Commons / / Science. New Series. Vol. 162. № 3859 (December 1968).

→ Больше интересного об обществоведении и управлении общим читайте на телеграм-канале «Школа юного Кальмара».