Том 2 / Глава 43
Сам того не замечая, в отсутствие Киуна Хёну всё чаще оказывался на его стороне кровати. Ведомый инстинктом — бессознательно, — он тянулся к ускользавшим следам феромонов, впитавшимся в подушку и постельное бельё. Эти же следы он искал и на одежде. По дому ходил в его вещах, выбирая из гардеробной те, что хранили знакомый аромат.
Футболки и рубашки сидели на нём более-менее нормально, а вот серые трикотажные брюки то и дело сползали с худых бёдер, несмотря на туго затянутые шнурки, — будто отказывались держаться на теле, которому не принадлежали.
Он перестал пользоваться своими духами. Вместо них выбирал те, что обычно наносил Киун — более тяжёлые, насыщенные, с древесными нотами и дымчатой горечью. Они не подходили ему: не ложились на темперамент, звучали чуждо. Но ему было всё равно.
Он наносил их на запястья, а потом, сидя на занятиях, подперев щёку рукой, незаметно вдыхал аромат.
Эти маленькие ритуалы помогали, с ними казалось проще пережить неделю тишины, когда вдруг стало ясно, как сильно он привык к чьему-то присутствию.
Но через несколько дней, спустя череду утешающих повторений, Хёну понял: кое-что он всё-таки не учёл.
Проблема, о которой он позабыл, так как Киун регулярно имел его, вернулась.
От него снова пахло феромонами…
Пол поскрипывал под точными, выверенными движениями, а зеркальные стены множили его отражение, будто следили за каждым шагом. Хёну выпрямился и зафиксировал финальную позу, задержав её на несколько долгих секунд. Лишь потом позволил себе опустить руки, шумно выдохнуть и отступить в сторону.
В зале не было никого — ни хореографа, ни других танцоров. Только он, тихий шорох вентиляции, приглушённая музыка и стук собственного сердца.
Он надолго задерживался после основной репетиции. Днём выходил в составе кордебалета, отрабатывая общие сцены вместе с остальными. А вот на сольную партию, которую он должен был знать в совершенстве как дублёр, времени почти не находилось. Её попросту не репетировали — основной солист в строю, и необходимости в замене никто не видел. Никто, кроме хореографа, который настаивал:
— Ты дублёр. А значит, должен готов выйти. Работай, Со Хёну.
Без второго партнёра поддержки и парные элементы приходилось пропускать или в лучшем случае заменять, чтобы не выпадать из музыкального ритма. Он понимал, что это не стоит рядом с реальной репетицией, но это всё, что у него было.
Он подошёл к спортивной сумке, стоявшей у стены, сделал несколько жадных глотков воды и расстегнул молнию на чёрной кофте. Спина её украшалась вышивкой «KOREA». Ему выдали её во время поступления вместе с остальной экипировкой от национальной федерации.
Сначала он повесил кофту на станок, но уже через пару секунд его как будто окатило холодом:
«Станок — это твоё лицо. Закончил элемент — остановись, отдышись, но не нависай на нём и даже не думай бросать туда вещи. Это не вешалка».
Слова приёмной матери, строгой до жестокости, словно прозвучали у него за спиной. Даже наедине с собой он не мог — физически не мог — нарушать привычные правила.
В университете царила куда менее формальная атмосфера, к которой он привык. Если рядом не находились преподаватели или хореографы, студенты тренировались в чём придётся — от объёмных толстовок в холодные дни до свободных шорт в жару. Вещи бросали прямо у станков. В зале кто-то перекусывал бананами или орехами между подходами, не уходя никуда, на ходу восстанавливая силы. Там спокойно могли смеяться, дурачиться, обсуждать, у кого где появилась новая мозоль, без страха получить выговор.
Хёну всегда чувствовал себя немного неуместно в этой свободе. Он не осуждал — просто не мог себе этого позволить. Правила, вложенные с детства, сидели слишком глубоко. Он пробовал, но в груди тут же поднималась знакомая тяжесть, будто кто-то незримо наблюдает и вот-вот окликнет.
Он провёл ладонью по вспотевшему лбу, откинул голову назад и несколько секунд просто стоял, глядя в растрескавшийся потолок.
Передохнув, он поставил телефон напротив зеркала, выставив ракурс так, чтобы в кадр попала большая часть зала. Всё должно было быть видно: движения, переходы, линии — без слепых зон. Ещё секунда на проверку, и он вернулся в центр помещения, приготовившись к следующему прогону.
Никаких скидок. Ни на усталость, ни на одиночество, ни на то, что он всего лишь дублёр. Потому что, если придётся выйти на сцену, он должен был быть готов. И готов лучше всех.
Хёну танцевал под знакомую музыку, полностью сосредоточившись на движениях. Каждое па было выверено, отточено, но он знал, что ощущения обманчивы. Именно в этом и был смысл записи. Камера беспристрастно фиксировала то, что ускользало от взгляда в зеркале — скованность в запястьях, недоработанные вращения, напряжение в плечах, неестественное выражение лица. Всё, что казалось точным и выразительным, на экране нередко рассыпалось.
* Па — базовый термин в балете, обозначающий отдельное танцевальное движение или комбинацию движений.
Он всегда действовал по одному принципу: сначала танец — потом разбор. Смотрел запись, делал пометки, запускал музыку заново. Цикл повторялся снова и снова. Он хоть и был требователен к себе, но не жесток. Критиковал — да, но и хорошее подмечал. Он осознавал, к чему стремится, и ясно видел, как постепенно приближается к цели. Это не самобичевание — честность.
Один из прыжков удался особенно. Он оттолкнулся от пола, и тело, вытянутое в идеальном шпагате, словно пронеслось через всю длину зала. Мягкое, бесшумное приземление и плавный переход в поворот.
Для балетного танцора важна не только техника, но и тишина. Зал должен слышать музыку, а не топот. Более крупным, мускулистым танцорам с этим труднее — масса мешала. А Хёну лёгкий. Хрупкий. Этим и пользовался.
Очередная финальная поза — запись завершена. Он подошёл к телефону и тут же включил отснятое, не дав себе времени на отдых. Пока видео шло, он машинально стянул резинку с волос. Рыжие пряди выбились и прилипли к мокрым вискам и шее. Он зажал резинку в зубах, привычно перебирая пряди — собирая их в тугой, аккуратный колосок. Пальцы двигались автоматически, глаза же не отрывались от экрана.
Последний прогон ему понравился — и по динамике, и по эмоциям. Он уже представлял, как это будет выглядеть со сцены: свет прожекторов, ткань костюма в движении, грим. Всё складывалось.
Как бы он ни старался, как бы ни зарекался никогда не сравнивать себя с другими — только с собой вчерашним, только с тем, кем был до, — сейчас всё рушилось. Его принципы, аккуратно выстроенные в голове, посыпались под тяжестью мыслей, которые он игнорировал.
Он любил говорить — и сам в это верил, — что предпочитает расти изнутри, не глядя по сторонам, не вступая в гонку тщеславия. Но реальность обнажала в нём то, что он не хотел признавать, — зависть.
Он считал себя лучше него.
Достойнее.
Талантливее.
Усерднее.
Да, он понимал: в распределении ролей сыграли свою роль обстоятельства и его травма. Он был не готов — это честно. Но злость, вскипающая в груди, всё равно направлялась не на себя. А на него. На того, кто был выбран главным танцором.
Отсутствие химии с партнёром замечали многие. Иногда коллеги, осторожно глядя по сторонам, говорили вполголоса, что Хёну справлялся куда лучше. Что им жаль, как всё сложилось.
Он такие разговоры пресекал. Не хотел превращать рабочую атмосферу в сборище шептунов и сплетников. Не хотел наживать врагов.
Но мысли…они присутствовали. Внутри. В тех тёмных углах, куда он сам редко заглядывал.
Он хотел, чтобы с танцором что-то случилось.
Чтобы в день выступления он опоздал, простудился, вывихнул лодыжку, что угодно. Чтобы на сцену пришлось выйти ему.
Возникали образы и похуже, разные увечья и трагедии. И за них ему было стыдно по-настоящему.
Он знал: эта постановка не последняя, да и второстепенные роли тоже важны — в них можно раскрыться.
Но это первый его отчётный концерт. Раньше первогодок на главные роли даже не рассматривали. Но его выбрали.
К тому же такой концерт — это витрина. На него приходят представители различных компаний — как государственных, так и частных театров, академий, независимых проектов.
Если кто-то из них замечал перспективного студента, они могли предложить патронаж: финансовую поддержку на время обучения, обеспечение формой, костюмами, пуантами и другим снаряжением, доступ к эксклюзивным мастер-классам, где участвуют приглашённые звёзды балета, продвижение в соцсетях.
После выпуска с танцором заключался контракт: определённое количество лет он был обязан отработать в труппе, которая вложилась в его развитие.
Иногда особенно ярких студентов приглашали принять участие в отдельных постановках вне университета. Такие договорённости учебное заведение одобряло: пропуски не учитывались, а участие в профессиональных проектах даже положительно сказывалось на оценках. Студент получает не только сценический опыт, но и гонорар, а вместе с этим и первый настоящий шаг в профессию.
На концерте будут сотни выступающих — от корейского национального танца до современных направлений. Конкуренция безжалостная.
Ведь бывает и так, что не выбирают никого.
Но если существовал хотя бы маленький шанс, Хёну предпочитал хвататься за него обеими руками.
— Ха...ещё разок...
Он уже собирался идти домой — тело гудело от усталости, а пара свежих мозолей на стопах неприятно пульсировала при каждом шаге.
Но мысли не отпускали, и он поднялся. Сбросил с плеч влажное полотенце, вернулся в центр зала и снова запустил запись. Повторил комбинацию — сначала медленно, выстраивая линию за линией. Потом быстрее. Ещё раз. И ещё. Пока движения не начали рассыпаться. Пока тело не стало сопротивляться. Пока оно не перестало слушаться вовсе.
Лёжа на кровати, он гладил Таля: кот устроился у него на груди, громко мурчал, и вибрация приятно передавалась в грудную клетку.
Хёну закрыл глаза и старался не заснуть как можно дольше.
На экране телефона горело его сообщение:
[Добрых снов.]
Он ждал ответа от Киуна.
Тот заранее предупредил, что будет в разъездах, и с высокой вероятностью без связи. Но Хёну всё равно ждал.
Когда раздался звук уведомления, он дёрнулся так резко, что Таль тут же спрыгнул. Кот недовольно фыркнул, буркнул что-то под нос на своём кошачьем языке и с возмущённым видом перебрался в ноги, демонстративно отвернувшись.
Хёну схватил телефон и на мгновение ощутил лёгкое разочарование. Это было не то имя, которое он надеялся увидеть. Но уже через секунду уголки губ приподнялись.
[Хёну-я, завтра встречаемся в 13:30. Ты не забыл?]
За ним следом прилетел стикер — дурацкая танцующая акула в солнцезащитных очках. Что она означала, он так и не понял. Но Тхэин, по-видимому, обожал этих акул, потому что присылал их при каждом удобном случае.
Хёну набрал:
[Конечно, не забыл. Я тоже жду. Увидимся.]
Речь шла о выпускной работе Тхэина.
Он волновался. Сильно. У него не было модельного опыта, он не имел представления, как держаться перед камерой.
Танец — совсем другое. На сцене он растворялся в движении, в образе. Даже если его снимали, это лишь побочный эффект. Камера могла быть где угодно — он всё равно работал на тех, кто сидел в зале, не перед линзой, а перед живыми глазами. А здесь, в студии, всё будет иначе.
Он почти ничего не знал о том, что его ждало, и именно поэтому грезил о встрече. С любопытством и тревогой вперемешку.