Том 2 / Глава 41
Только спустя минут двадцать после отъезда, когда за окном сменилась череда фонарей, водитель, до того молчаливый, осторожно нарушил тишину.
— Как вы, господин Со? Господин Киун сказал, что вам стало нехорошо.
Хёну медленно поднял глаза и, будто не сразу понял вопрос, только спустя пару секунд выдавил из себя.
— А…всё нормально.
Маэда, мужчина в возрасте, со спокойным голосом и таким же умиротворённым взглядом, на мгновение посмотрел на него в зеркало заднего вида.
— А ещё от гостей я услышал, что вы блестяще сыграли на фортепиано.
Хёну не удалось понять: хотел ли тот его подбодрить или действительно передавал чужие слова. Он промолчал.
— И всё же выглядите бледновато. Точно всё хорошо? Я переживаю за вас.
Такая простая фраза, однако в ней было больше человечности, чем в десятках вежливых, но холодных реплик, которые он часто слышал. Хёну скрестил руки на груди, он всё никак не мог унять внутреннюю дрожь, будто его знобило. Ему стало так мучительно приятно, что кто-то поинтересовался его самочувствием. Настолько, что кончик носа защипало, и слёзы подступили к глазам, угрожая вырваться наружу вопреки его воле.
Маэда заметил это и в третий раз про его самочувствие уточнять не стал. Вместо этого, словно предлагая себя в жертву ради его успокоения, заговорил о чём-то личном, что совсем ему было не свойственно.
— Знаете, моя жена — ужасная трусишка. Страшно боится сцены. Каждый раз трясётся, пьёт воду литрами, прочищает горло и ходит кругами за кулисами, пока её не позовут.
Хёну по-доброму усмехнулся. Пусть эта история и не отзывалась в нём, было что-то утешительное в самой попытке.
Страх сцены? Это ведь совсем не про него. Он не боялся. Никогда. Напротив, тянулся к свету прожектора, как мотылёк. Сцена являлась его убежищем, его правом говорить без слов. Возможность выразить себя, прожить в постановке чужую жизнь — или, наоборот, показать настоящего себя — он считал бесценной привилегией балетного танцовщика.
— А кем она работает?
Уточнил Хёну, поддерживая диалог.
— Она научный сотрудник. Каждый раз, когда у неё конференция, репетирует по два часа в ванной, а потом просит меня оценить.
Маэда говорил о ней с улыбкой во взгляде, с тем особым теплом, что появляется только у тех, кто не раз думал: «Как мне повезло, что она есть».
— Презентует исследования, пишет доклады, выступает перед аудиторией. А сама кабинетная мышка, если говорить на чистоту.
— А в какой сфере?
— Психология. Говорит, знает, почему люди боятся выступать, но всё равно боится.
— Понятно.
Он отвёл взгляд и повернулся к окну. В этом простом движении читалась усталость и желание остаться наедине с собой. Маэда это понял и замолчал.
Хёну не боялся выступлений. Он боялся воспоминаний. Потому что слишком хорошо помнил.
Помнил запах лилий — омерзительный, приторно-сладкий, проникающий в нос, — пока сидел, застыв, как кукла.
Помнил шершавость чужих рук на своей коже. Тех, что не имели права прикасаться к юному телу, но делали это.
Помнил, как его взгляд ускользал к инструменту. К одной-единственной клавише. Он прятался в ней. Представлял себя этой клавишей — звонкой, белоснежной. Такой, по которой нельзя ударить, иначе она треснет.
Клавиша не издаёт звук, пока к ней не прикоснутся. А он оставался тих даже тогда, когда прикасались.
Дома его вырвало ещё дважды — тело в панике пыталось избавиться от всего, что попало внутрь. Стало чуть легче, но слабость не отступала: он ощущал себя измотанным и выжатым.
Он разом влил в себя пол-литра воды — только бы не свалиться от обезвоживания. Пустой желудок отреагировал болезненным спазмом. Мера вынужденная — завтра тренировка, которую никак нельзя пропускать: времени до отчётного выступления почти не осталось, а его и без того несколько раз выгоняли с занятий из-за проблем с феромонами.
Душ он принял быстро, скорее для галочки — просто смыть пот. Знал: стоит задержаться под горячей водой, станет хуже, поэтому выбрал прохладную. Кожа сразу покрылась мурашками, а губы посинели. Единственным желанием было как можно скорее спрятаться под одеяло.
Он вышел, промакивая волосы полотенцем, и, не включая свет, остановился в коридоре между двух комнат — своей и спальней Киуна, не зная, какую выбрать.
— Мяу!
Кот ласково тёрся о его ноги, сверкая в темноте разноцветными глазами.
— Где мы будем сегодня спать, Таль?
Он опустился на корточки и почесал кота за ушком. Тот довольно заурчал, боднул лбом его ладонь и, как будто действительно понял вопрос, неторопливо зашагал в сторону его комнаты. Хёну молча последовал за ним, доверившись решению кота.
Он лёг в постель и, вопреки ожиданиям, уснул почти сразу.
Так закончился этот длинный день.
Киун вернулся далеко за полночь. Странное дело, за те месяцы, что они жили под одной крышей, Хёну научился угадывать его настроение почти безошибочно. По тому, как открывается дверь. Как кладёт ключи. По ритму шагов в коридоре. Даже по тому, как снимает одежду.
Он затаил дыхание, прислушиваясь.
Сначала Киун подошёл к дивану в гостиной и небрежно бросил на спинку пальто с пиджаком — так бывало только в те вечера, когда он возвращался по-настоящему вымотанным.
Потом знакомый звон ключей, ударившихся о деревянную поверхность тумбы возле телевизора. Они прокатились по ней, дребезжа.
Хёну сжался под одеялом, напрягшись. А Киун тем временем прошёл мимо его комнаты в свою спальню и…
— Хани?
В голосе слышалась тревога. В следующее мгновение раздались шаги — быстрые, словно он пытался догнать кого-то.
— Хани?!
Теперь уже громче. В голосе прорезалась настоящая паника. Киун влетел в комнату Хёну почти бегом, как будто всерьёз испугался, что не найдёт его там, что тот мог уйти.
Он шумно выдохнул, когда увидел, что Хёну лежит в кровати. Его силуэт — свернувшийся ком под одеялом — показался ему особенно маленьким и уязвимым в полумраке.
Хёну не шевелился. Спрятал лицо под одеяло до самого носа и сделал вид, что спит. Не было желания ни разговаривать, ни смотреть на него.
Киун подошёл к кровати почти бесшумно. Осторожно подоткнул края одеяла и вместе с ним легко поднял Хёну на руки. Тот весил так мало, что, казалось, Киун мог бы справиться и одной рукой. Он прижал его ближе к себе и понёс в свою спальню. Нет, в их спальню. Всякий раз, когда Хёну засыпал в другой комнате, Киун забирал его к себе, упрямо приучая делить с ним постель. Будто без него не мог ни заснуть, ни проснуться.
Хвостиком за ними увязался Таль — тоже предпочитая быть рядом с Хёну, куда бы тот ни пошёл.
Киун уложил Хёну на кровать бережно, как хрупкую вещь, и негромко произнёс:
— Я вижу, что ты не спишь.
От него пахло алкоголем и табаком. Хёну не ответил и перекатился на бок, к нему спиной.
— Хочу видеть твоё лицо. Повернись.
Киун потянул его за плечо, но Хёну тут же дёрнулся, смахнув его руку. В ответ Киун только хмыкнул без раздражения и сел на край постели, расстёгивая воротник рубашки.
— Ну и чего ты капризничаешь?
Его рука скользнула под одеяло, коснувшись бедра, и неторопливо поползла вверх — к талии.
Ласковое, щекочущее прикосновение вызвало волну тепла, медленно распространяющуюся вверх по позвоночнику — от поясницы до самого затылка.
Киун выпустил немного феромонов — едва уловимый, но такой знакомый запах тут же вскружил голову. Тело реагировало быстрее разума: напряжение ослабевало, обида отходила на второй план, уступая место покорности. Омега есть омега. Противиться своей природе — всё равно что бороться с дыханием.
— Обиделся, что я не уехал с тобой?
Спросил Киун с той же интонацией, с какой обычно утешают ребёнка.
— Нужно было поприсутствовать, поэтому задержался.
— Ха!
Издал смешок Хёну.
— Ты дурачок.
Прошептал он, даже не осознавая, что фраза вырвалась вслух.
— Чего?
Опешил Киун.
Он резко сдёрнул одеяло, развернул Хёну на спину и, перехватив запястья, прижал к матрасу. Всё произошло молниеносно — Хёну отреагировал инстинктивно, пытаясь вырваться, но тут же замер, поймав взгляд его синих глаз.
— Ты что, плакал?
Он резко отвернулся в сторону, но Киун не позволил скрыться — сам наклонился ближе к его лицу.
— И с чего это вдруг я дурачок?
Переспросил он.
— Ты знаешь…почему мне стало плохо…ты ведь знаешь…и…
«И ничего не сделал».
Он хотел сказать это вслух, хотел бросить ему в лицо, но голос сорвался. Звучал так жалобно, так с надрывом, что Хёну испугался, что стоило договорить, и он расплачется.
— Говори внятно, Хани.
Строго потребовал Киун.
Но в этот раз Хёну не подчинился. Может и сделал бы, потому что приучен. Но сейчас он просто не мог. Ком в горле мешал дышать, не то что говорить.
— Что я знаю?
«Я это запомнил бы, так почему ты нет? Я ведь запоминаю каждое твое слово!»
Хёну сжал веки и замотал головой, отказываясь что-то объяснять.
— Хах…ладно. Прости, если я тебя обидел.
«Простить за что? За что именно? Ты слушал меня тогда? Почему ты утешал, но пропустил всё мимо ушей?»
— Но и ты не веди себя эгоистично.
Хёну вздрогнул, будто получил пощёчину. Распахнул глаза и уставился на него.
— Эта встреча была важна для меня. Я волновался, Хани, точно так же, как и ты. Я ведь тоже имею право на эмоции, верно?
«Я эгоист? Так он это видит? Да…кажется, да точно…»
С болезненной ясностью пришло осознание.
«Я стал таким жадным. Стоило получить крошку тепла, и я уже требую ещё. А если я так оттолкну его? Его чувства важны…возможно, важнее моих…»
Киун, видя, как меняются эмоции на лице Хёну, едва заметно ухмыльнулся. Торжествующе, удовлетворённо. Он с первого раза нащупал нужное место, чтобы надавить. Будто отпер незнакомую дверь, вслепую выбрав из сотни тот самый ключ.
— Я горжусь тобой. Ты молодец.
Словно не поверив, Хёну слегка приподнял брови.
— Ты понравился и моей семье, и гостям.
Продолжал Киун.
— Все отнеслись с пониманием к тому, что ты уехал. А сыграл ты просто великолепно.
Он наклонился ближе и поцеловал Хёну в шею. Один раз. Затем второй. Хёну непроизвольно запрокинул голову назад, сам подставляя себя под его губы.
— И тебе так шёл костюм…
Прошептал Киун.
— Весь вечер хотел тебя. Едва сдержался, чтобы не накинуться прямо там.
— Ах…
Хёну разомкнул губы и тихо застонал.
Киун провёл языком от впадинки между ключицами вверх, к кадыку — медленно, дразня, оставляя на коже огненные следы.
От усиливающихся феромонов дыхание Хёну участилось. Внутреннее напряжение, обида, остатки упрямства — всё отступало.
Ну как он мог злиться на него? Как мог устоять, когда Киун вот так смотрел, вот так прикасался?
Он любил то, как чувствовал себя рядом с этим человеком. Любил даже свою слабость и ту нежность, которую смог позволить только с ним, впервые в жизни. И, наверное, больше всего он любил не свои чувства к нему…а его чувства к себе. Цеплялся за них, как за единственное, что доказывало: он нужен.
— Мой Хани…
Выдохнул Киун близко к уху, обдав жаром.
Будь Хёну котом — уже замурчал бы. Вместо этого он потянулся вперёд, приоткрыл рот, молча прося поцелуя.
Губы Киуна изогнулись в улыбке. Стали видны клыки, как у зверя, что балуется с добычей перед броском.
— Хочешь поцелуй?
Хёну кивнул, глядя на него блестящими глазами, умоляюще. Под воздействием феромонов он становился особенно покорным.
— Тогда высунь язычок.
Он медленно высунул язык, как ему и велели, и Киун накрыл его губами. Поцелуй был влажным и долгим. Дыхание у обоих сбилось, воздух между ними стал тяжёлым от возбуждения, кожа покрылась испариной.
— Куда мне ещё поцеловать тебя, Хани?
— Мх…
Хёну жалобно застонал, изгибаясь навстречу в надежде, что Киун продолжит сам, как раньше. Он жаждал продолжения, и даже секунда промедления казалась пыткой.
Но Киун, нарочно затягивая момент, только поднял брови и вопросительно посмотрел на него, не двигаясь дальше.
— Скажи сам, чего хочешь.
— Грудь…
— Грудь? Хорошо. Я поцелую её. А что мне сделать потом?
Он наконец отпустил его запястья — от жестокой хватки на коже остались алые следы.
Опускаясь ниже, Киун провёл пальцами по его грудной клетке, затем мягко сжал обе груди, будто примеряясь к форме, оценивая, как ложатся в его ладони. Затем наклонился и стал покрывать кожу невесомыми поцелуями. Хёну невольно заёрзал, плечи приподнялись к ушам от щекочущего чувства. Хотелось большего.
— П-по…соси…
Выдохнул он, срываясь, стыдясь собственной просьбы.
Киун приподнял голову, в его глазах сверкнул огонёк.
— Пососать что?
Хёну отвёл взгляд, уши горели, но голос, пусть и дрожащий, всё же прозвучал.
— Мои…соски…
Не верилось, что он произносил подобное вслух.
Эта его новая сторона — смелая, открытая, жаждущая — возбуждала не меньше, чем прикосновения Киуна.
О природе омег он знал, конечно. Но по-настоящему не задумывался, пока не настала первая течка. Неконтролируемая тяга к партнёру и будоражила, и пугала одновременно.
Киун без колебаний выполнил просьбу. Он накрыл губами персиково-розовый сосок и начал водить языком — то по чувствительной ореоле, то по самому бугорку, твёрдому, торчащему, как маленькая бусинка.
Он втягивал его в рот, посасывал, отпускал с влажным звуком, чтобы тут же перейти ко второму. Он уделял внимание каждому. Пока оба не набухли и не налились цветом.
— Мх…да…
Отпрянув на секунду и оценивая свою работу взглядом, Киун игриво ущипнул один сосок, а затем резко прикусил второй, заставив Хёну дёрнуться от смеси боли и наслаждения.
— Ай!
Вскрикнул Хёну, дёрнувшись всем телом.
— Я не просил кусать!
Киун расплылся в довольной улыбке, не скрывая, как его забавляет эта реакция.
— Верно, сладкий. Прости.
Он вытащил рубашку из-под пояса и снял её через голову, обнажая тело. Затем, не сводя глаз с Хёну, потянулся к ремню. Он расстёгивал его нарочито медленно, смакуя каждый щелчок, зная, что этот звук пробирает распалённого Хёну до мурашек.
«Словно…стриптиз. Развратное и смелое выступление — всё это только для меня!»
От одной только этой мысли между ног стало так влажно, что смазка пропитала ткань трусов.
— Продемонстрируешь мне свою растяжку?
Он стянул с Хёну бельё и отбросил в сторону, как будто развёртывал подарок, к которому ждал доступа весь вечер.
Неправдой было бы сказать, что Хёну никогда об этом не думал. В фантазиях он представлял, как его вытянутое, податливое тело имеют. Как наслаждаются тем, что он может продемонстрировать.
Элемент Développé à la seconde первым пришёл на ум.
Лёжа на спине, он медленно поднял одну ногу вверх и отвёл в сторону — как на репетиции у станка. Бёдра разошлись, ягодицы раздвинулись, открыв вид на мошонку и влажную дырочку. Поза выглядела не просто красиво — она была откровенно вызывающей, даже неприличной.
Киун облизнулся.
— Вот так, Хани…
Выдохнул он, опуская ладонь на внутреннюю сторону бедра и медленно проводя вверх.
Хёну вздрогнул и напрягся ещё сильнее. Натянул носок идеально, как на сцене. Он знал, как выглядит. Как буквально приглашает Киуна войти в него.
Всего пару часов назад он, вымотанный до предела, провалился в сон. А теперь под действием феромонов Киуна взбодрился, словно кофеин впрыснули прямо в кровь.
— Блять, что ты творишь со мной.
Прорычал Киун, достав напряжённый член, надел презерватив и направил его к похотливому отверстию, сочащемуся смазкой.
Возбуждённый до предела Хёну не нуждался в подготовке, его попка была готова принять орган целиком.
Он имел его с особой грубостью, не сбавляя темпа. Хёну содрогался под толчками и закатывал глаза от интенсивной стимуляции простаты.
От выпитого алкоголя чувствительность снизилась, поэтому сегодня Киун особенно долго трахал его, прежде чем обильно кончить. Хёну за это время успел пережить несколько мощных оргазмов.
Отдышавшись, они ещё долго не отпускали друг друга — целовались, скользя руками по разгорячённой коже, — будто не могли насытиться близостью.
Перейти к 42 главе.
Вернуться на канал.
Поддержать: boosty