Том 2 / Глава 40
— Все собрались, давайте приступим к ужину.
У Хёну вылетело из головы, что для них накрыли стол — безупречно сервированный: тонкий фарфор, сверкающие бокалы, аккуратно сложенные салфетки и мерцающие свечи, отбрасывающие тёплый свет.
Он подошёл к одному из стульев, но не сел — решил подождать Киуна. Тому наверняка будет приятно увидеть, как он ищет его глазами и терпеливо дожидается.
— Ты не видел Тэо?
Прозвучал голос одного из близнецов у него за спиной.
— Всех уже собирают за стол, а он куда-то пропал.
Хёну повернул голову и пристально всмотрелся в его лицо.
— Ты и есть Тэо.
Парень закатил глаза, недовольно буркнул что-то себе под нос и пошёл прочь. Похоже, это была проверка. Или он стал частью спора.
«Вполне в их духе…»
Пока он забавлялся поведением близнецов, вернулся Киун.
— Прости.
Произнёс он мягко, кладя ладонь на талию Хёну.
— Я не думал, что это займёт так много времени. Не скучал?
«Прошло не больше часа, да и мне составили компанию. Не скучал, конечно, но…»
— Успел соскучиться.
Их взгляды пересеклись и будто зацепились. Несколько секунд они стояли, не отводя глаз. Затем Киун слегка приподнял уголки губ — эта едва заметная полуулыбка без остатка пленяла Хёну. Он даже смутился, отчего на щеках выступил румянец.
— Садись. Проголодался?
— Ага.
В дом Хёну вошёл напряжённый, встревоженный, без аппетита. Но теперь, привыкнув к обстановке и столкнувшись с неожиданным дружелюбием, вдруг понял, что и правда не прочь поесть. К тому же аппетитные запахи, доносившиеся от блюд, сделали своё дело — желудок предательски заурчал.
Киун отодвинул для него стул, и они расположились за столом. Тот был настолько длинным, что делил всех собравшихся на группы, словно между ними пролегали невидимые границы. Каждый говорил только с теми, кто оказался рядом.
Напротив Хёну и Киуна сидели его родители.
Хёну чувствовал, что на него смотрят чаще, чем на других. А вскоре к взглядам присоединились и осторожные вопросы.
Они не являлись колкими — вовсе нет. Напротив, звучали искренне. Особенно выделялась мать Киуна — женщина с тонкими чертами лица и яркими, внимательными глазами. Она задавала вопросы с неподдельным интересом: в каких постановках он танцевал, кто был его наставником, какую музыку предпочитал.
— Я в восторге от «Жизель»!
Воскликнула она.
— Дважды смотрела постановку в театре. Какие артисты, а какие костюмы — просто волшебство.
Эта женщина, казалось, была влюблена в балет так же сильно, как и он сам. И Хёну активно вовлёкся в разговор. Он мог говорить о балете часами: о старых постановках, тонкостях хореографии, скрытых смыслах сюжетов. А теперь, встретив собеседницу, которая не просто слушала, а по-настоящему слышала, да ещё и могла поддержать беседу, он оживился. Они болтали без умолку, как давние знакомые, связанные одной страстью.
— Дорогая, попробуй это блюдо.
Прервал их разговор отец Киуна, аккуратно положив жене в тарелку несколько кусочков утки в густом бордовом соусе.
— Ты тоже поешь.
Поддержал его Киун и, заметив, что Хёну колеблется, не зная, за что взяться, потянулся к его тарелке, самостоятельно выбрав то, что, как знал, тому придётся по вкусу.
Они завтракали вместе, иногда и ужинали, так что Киун запомнил его предпочтения — что Хёну любит, а что ест лишь из вежливости.
Впрочем, привередливым он не был — детдомовское прошлое не оставляло для этого пространства. Там ели молча и без капризов: что дали, тем и сыт, или ходи голодным.
За ужином Хёну всё чаще ловил себя на том, что наблюдает за родителями Киуна. В каждом их взгляде, жесте, в лёгких прикосновениях друг к другу чувствовалась глубокая, зрелая любовь.
Они выглядели как пара, прошедшая через годы рука об руку — не растеряв тепло, а только приумножив его. В их близости было что-то по-настоящему завораживающее.
Киун в это время что-то говорил соседу справа, чуть склонившись вперёд. Его рука весь вечер лежала на спинке стула Хёну, как будто напоминая: «Ты мой».
Постепенно гости насытились и разговоры стихли. Столовые приборы звенели тише, бокалы пустели медленнее. Тогда, чуть повысив голос, чтобы привлечь внимание, Хван Кегван — отец Киуна — обратился к Хёну.
— Я слышал, ты хорошо играешь. Может, исполнишь что-нибудь для нас?
Хёну вздрогнул. Он не сразу сообразил, о чём речь, — взгляд сам собой метнулся в сторону. И только тогда он заметил рояль, стоящий у стены справа от входа. До этого его будто не существовало — словно сознание вытеснило инструмент, не позволяя даже увидеть.
В груди стало тесно. Он шумно сглотнул, будто проглатывая ком, вставший в горле.
— Не стесняйся.
Мягко, но настойчиво добавил Кегван.
— Продемонстрируй нам свои навыки.
Все взгляды обратились к нему. Лица — заинтересованные, улыбки — ободряющие.
Он мысленно снова оказался там — в тесной, душной комнате, где воздух казался вязким, а грубая рука, сжимавшая его запястье, тяжёлой, как кандалы. Тело налилось свинцом, став неподъёмным.
Он машинально повернулся к Киуну. В глазах мольба: «Спаси. Скажи хоть что-то. Ты ведь знаешь. Ты же видел, как мне стало плохо. Я всё рассказал. Я не могу».
Пальцы, лежащие на коленях, потряхивало.
— Давай, исполни что-нибудь.
Подтолкнул его Киун.
Не «если не хочешь — не надо».
Не «может, в другой раз».
Не «ты не обязан».
Только это.
Хёну встал. Стул громко скрипнул. На ватных ногах он двинулся в сторону рояля. С каждым шагом инструмент приближался, и вместе с ним нарастал шум в ушах.
«Пальцы помнят. Просто сделай это. Не думай. Не чувствуй. Здесь только ты и эти люди. Его здесь нет. Он давно не рядом. Только сыграй. Что-то простое, короткое. Всё пройдёт быстро — как прыжок в воду: мгновение растерянности, и ты уже вынырнул».
Он подошёл к роялю. Присел на табурет — твёрдый, лакированный, словно скамья палача. Расстегнул верхнюю пуговицу пиджака, ослабил галстук и глубоко вдохнул. По спине скользнула тонкая капля пота — холодная, как льдинка. Будто кто-то незаметно засунул её за воротник.
Он поднял руки и заметил: они не просто дрожат, а ходят ходуном. Он сжал пальцы в кулаки, затем медленно разжал. Неуправляемое нужно было подчинить как можно скорее.
«Люди смотрят…»
— Debussy — Golliwogg’s Cakewalk.
Озвучил он.
Не лучший выбор для подобного вечера. Даже, пожалуй, плохой. Будь он в форме, выбрал бы что-то другое — сложное, эффектное, драматичное. Что-то, что впечатляет и запоминается. Но он давно зарёкся больше не играть вовсе. Это вызывало отвращение. Так что происходящее — уже шаг.
Ладони ужасно вспотели, он хотел вытереть их о брюки, но сдержался. Не делать же это, когда на тебя направлено внимание семьи Хван. Просто поднёс руки к прохладным клавишам и начал.
Он выбрал Golliwogg’s Cakewalk — одну из самых коротких пьес, что знал. Игривая, детская мелодия, которую Дебюсси посвятил своей дочери, Клод-Эмме. Пьеса не требовала усилий, не истощала. К тому же он по-прежнему помнил её наизусть, несмотря на долгие годы без практики.
Они разучивали её с преподавателем — тогда, в самом начале. До того, как всё в их отношениях изменилось.
«До того, как…»
Хёну прикусил губу и на секунду потерял темп. Ошибка. Ещё ошибка. Но в зале, похоже, никто не заметил. Он затаил дыхание и заставил себя продолжить.
«Ты справишься…ещё немного…теперь фа…ре…и…финал!»
Долгая последняя нота прокатилась по залу эхом.
Пальцы ныли от фантомной боли, как если бы крышка рояля ударила по ним. Он сидел не двигаясь, глядя на свои руки, которые словно ему не принадлежали. И тяжело дышал — прерывисто, неглубоко. Воздуха не хватало.
— Великолепно, Хёну, браво, большое спасибо!
Раздался голос Хван Кегвана, и вслед за ним — вежливые аплодисменты. Хёну обернулся к толпе, но больше не различал лиц. Глядел как сквозь запотевшее стекло, быстро моргая. Он искал взглядом Киуна, но никак не мог найти.
Его лицо стало белым, почти прозрачным, на фоне ярких, рыжевато-медных волос оно напоминало пустой лист бумаги. Кровь отлила от щёк. Во рту ощущалась сухость и горечь, и его стремительно начало подташнивать.
«Чёрт…»
Он не понимал, вырвалось ли это вслух или прозвучало только в его голове. Кажется, кто-то в зале обронил, что с удовольствием послушал бы ещё одну пьесу. Кто-то назвал конкретное произведение.
— Простите…
Он собрал остатки сил и произнёс это, стараясь не запнуться.
— Я что-то нехорошо себя чувствую. Отойду на минуту.
Он выдавил из себя извиняющуюся полуулыбку и, пока никто не успел приглядеться к нему внимательнее, быстрым шагом покинул зал. К счастью, ещё в начале ужина он запомнил, где находится уборная.
Как только за ним захлопнулась дверь, он кинулся к унитазу, не успев запереться. Согнулся пополам, и его вырвало. Всё, что он съел за вечер, выплеснулось из него.
«Не нужно…не нужно себя заставлять…ты же дал себе слово…больше никогда…»
Он корил себя, не в силах унять ни внутренний голос, ни дрожь в теле. С трудом поднялся, держась за холодный кафель. Дёрнул кран вверх, прополоскал рот, зачерпнул ледяную воду ладонями и плеснул на лицо, надеясь прийти в себя.
И тут дверь резко распахнулась.
— Ах!
Вырвалось у него.
Он совсем забыл, что не заперся.
Хорошо, что это оказался Киун. Едва он увидел его силуэт в проёме двери, даже дышать стало легче.
Тело само потянулось вперёд к партнёру — инстинктивно. Как к чему-то безопасному, оберегающему. Однако…
— Если тебе было плохо, стоило перенести встречу, а не приезжать сюда.
Произнёс Киун строго.
Хёну остолбенел.
Голос звучал холодно, будто он говорил не с любимым, а с незнакомцем, испортившим вечер своей неуместной слабостью.
— Маэда отвезёт тебя домой.
Ноги подкосились. Он вцепился в раковину — единственное, что не дало ему осесть прямо на пол.
Киун достал из внутреннего кармана пиджака белоснежный платок и протянул ему. Хёну взял его, не глядя в глаза. Осторожно промокнул губы от влаги.
Больше они не обменялись ни словом. Киун не подошёл ближе, не коснулся плеча, не спросил, как он.
Когда в дверях появился Маэда, он лишь махнул рукой. Грубый жест. Так отпускают тех, кого не хотят больше задерживать.
— Простите.
Начал Хёну, стоя у порога, обращаясь к родителям Киуна.
— Я очень рад знакомству, но…
Он запнулся. Не зная, что сказать, как объясниться. И каким именно должно быть это «но» — извинением или просьбой о пощаде. Вся ли семья Хван теперь чувствует его отбросом?
К счастью, они не стали расспрашивать. Лишь пожелали ему хорошего пути.
Киун остался в доме, даже не проводив до двери.
Перейти к 41 главе.
Вернуться на канал.
Поддержать: boosty