Том 1 / Глава 24

У Хёну даже в мыслях не было, что Киун последует за ним. Разве он мог предположить, что гангстеру будет не безразличен его уход? Но когда дверь уборной с громким хлопком распахнулась, его сердце ухнуло в пятки. Он вскочил с пола, на котором ещё секунду назад сидел, в попытке собрать себя воедино. Его руки судорожно растирали кровь по лицу, оставляя размазанные алые разводы.

— П-простите, господин Хван…мх…

Голос дрожал, как стекло под ударом, готовое разбиться на осколки. Извинения перемешивались со всхлипами, слова слетали с губ сбивчиво и неразборчиво.

— Я сейчас приду в себя и сразу всё приберу. Извините, правда.

Но Киун даже не думал его слушать. Он одним движением сократил расстояние между ними, Хёну даже не успел отшатнуться, как оказался в его руках. Киун подхватил его под мышки, как ребёнка.

— Ах!

Только и выдохнул Хёну, не ожидавший такого поворота.

Его ноги беспомощно болтались в воздухе, пока Киун уверенно нёс его к раковине. Поставив мальчишку перед собой, он крепко зажал его между своим телом и холодной мраморной поверхностью, не оставив ни единого шанса на побег. Одной рукой Киун удерживал его за талию, вероятно боялся, что тот снова упадёт, а другой включил кран, и ледяная вода с шумом заструилась в раковину.

— Наклони голову вниз.

Его голос был твёрдым, лишённым всякой мягкости.

Хёну дрожал, чувствуя, как холодная поверхность раковины врезается в его живот, а напряжённое тело Киуна сковывает движение. Он не мог ослушаться, не мог пойти против приказа. Едва сдерживая рыдания, он наклонил голову вниз, и холодные струи воды тотчас обрушились на его лицо, смывая кровь.

Киун не отпускал его, удерживая крепко, но без излишней грубости. Его дыхание, тяжёлое и выверенное, отдавалось теплом на затылке Хёну.

— Посмотри на себя.

Вдруг раздалось над его ухом. Киун склонился ближе, в грубом голосе звучал холодный металл.

— Как я могу оставить тебя в таком виде?

Почему эти добрые на первый взгляд слова звучали так угрожающе? Хёну поёжился, ощутив, как тело пробрала мелкая дрожь.

Вода в раковине быстро окрашивалась в розовый цвет, Хёну проследил, как алые разводы исчезали в вихре потока, со временем становясь прозрачными.

Киун на этом не закончил. Прежде чем Хёну успел произнести хоть слово, мужчина взял его щётку, выдавил немного пасты и сунул в рот.

— Мх!

Выдохнул омега удивлённо, поспешно перехватив щётку руками.

Казалось, ещё немного, и Киун действительно начал бы чистить ему зубы сам, как ребёнку, который ещё не умеет справляться с этим. Сердце отчаянно стучало, волнение, растущее внутри, грозило перерасти в панику.

— Сердечко не надорви.

Вдруг прозвучало за его спиной. Голос Киуна был неожиданно лёгким, почти шутливым.

Мужчина внимательно разглядывал взлохмаченного и смущённого паренька в отражении зеркала, а Хёну, до этого побледневший, мгновенно залился краской. Он склонил голову чуть ниже, будто это могло скрыть его смущение, и поспешно прополоскал рот, выключив воду.

Когда он обернулся, думая, что на этом всё закончилось, Киун уже тянулся к полотенцу. Мужчина аккуратно промокнул его лицо и сказал:

— Ну вот. Лучше?

Хёну, остро ощутив тепло его прикосновений, кивнул, стараясь справиться с сердцебиением, которое никак не желало успокаиваться.

— Д-да…спасибо.

Выдавил он, опустив взгляд на свои дрожавшие пальцы.

Киун не спешил отводить глаз. Его спокойствие, обрамлённое ледяной оболочкой, давило сильнее, чем любое резкое слово.

— И часто у тебя такое?

Спросил он, подняв руку, чтобы поправить выбившуюся прядь из его волос.

Жест был неожиданным, и Хёну невольно напрягся, но всё же позволил. Это простое прикосновение обнажило его уязвимость — ту, что он так отчаянно пытался скрыть даже от самого себя.

— Не часто.

Пробормотал он.

— Но, когда играю, бывает.

— Хм, вот как.

Киун ответил коротко, равнодушно.

Он легко подхватил его, словно ничего не весившего, и унёс в соседнюю комнату. Хёну даже не успел запротестовать, как мягкость матраса коснулась тела.

— Отдохни, я всё уберу.

Хёну смотрел, как Киун направлялся к выходу. Он ожидал расспросов, колких замечаний, готовился к давлению — к чему угодно, только не к такому равнодушию. Но Киун, бросив короткое и почти безразличное «вот как», просто ушёл. Хёну сжался, не зная, как справиться с этим молчанием.

Он отчаянно нуждался выговориться, выплеснуть всё накопившееся на кого-то, как в бездонную бутылку. Хотелось освободиться от этого груза, закрыть крышку и выбросить её в море, навсегда избавившись от тяжести. Но сможет ли этим морем стать Киун?

Хёну, сам того не осознавая, ухватился за край его рубашки.

Киун остановился, медленно обернувшись. Их взгляды встретились, Хёну резко отпустил ткань, как будто прикоснулся к раскалённому железу. Его жест был инстинктивным, впереди любых мыслей, руки действовали сами, не дожидаясь команды разума.

Киун, казалось, понимал. Он вернулся, сел на край кровати, молча изучая Хёну взглядом. Этот взгляд был тяжёлым, цепким, проникающим под кожу.

— Это из-за моего детства…

Тихо начал тот. Его голос звучал будто издалека, смешивая в себе усталость, горечь и тонкую, едва уловимую тень надежды.

Он не умолкал ещё минут двадцать. Он рассказывал, а Киун молча сидел, неподвижно слушая или, возможно, лишь притворяясь, что слушает.

Хёну никак не мог понять, что скрывали глаза его собеседника. Киун не задавал вопросов, не выражал сочувствия. Он просто смотрел — спокойно, пристально.

Хёну не плакал, его сопровождало только странное ощущение отстранённости. Ему казалось, что он рассказывал вовсе не свою историю, а пересказывал чужую или зачитывал строки старой книги.

— Поэтому не всегда получается сыграть что-то без таких приступов…и поэтому я ненавижу аромат лилий. И ещё поэтому мне так нравится ваш аромат…

Хёну замолчал, хотя ему всё ещё хотелось говорить, продолжать делиться. Хотелось объяснить, что чистый запах феромонов Киуна для него как глоток свежего воздуха. Что этот аромат не душил и не ранил. Хотелось описать, что он пах для него как долгожданная новизна, как утро ранней морозной весны, как белоснежная постель, где можно впервые за долгое время уснуть спокойно. Но он не мог подобрать слов, которые передали бы это точно.

Киун вдруг приблизился к нему, быстро сократив расстояние. Его сильные пальцы мягко обхватили подбородок Хёну, чуть приподняв голову. И прежде, чем он успел испугаться или отпрянуть, Киун наклонился и прижал свои губы к его.

Тело Хёну застыло, точно так же, как в тот первый раз, когда он увидел этого альфу в своих влажных снах. Тогда всё внутри него перевернулось, и сейчас это чувство вспыхнуло с новой силой.

— Расслабься, Хани, и разомкни губы.

Бархатный, низкий голос Киуна прозвучал успокаивающе.

Хёну неосознанно последовал его указанию. Его губы чуть дрогнули, открыв доступ. Поцелуй оказался невероятно нежным, совсем не похожим на то, что Хёну мог ожидать от Киуна.

Мужчина посасывал его мягкие губы, исследуя их с осторожностью, почти трепетно. Их языки переплетались, будто пробуя друг друга на вкус, а сочные чмокающие звуки делали близость ещё более интимной. Это был не просто поцелуй — это было прикосновение, обещающее защиту, утешение, поддержку.

Киун, разумеется, хотел иного. Хотел впиться в эти губы до крови, жадно, ненасытно, оставить на этом теле отметины своей власти, своего желания. Но сейчас это было неуместно. Этот поцелуй был не о страсти. Это был его способ сказать: «Ты не один».

Однако идиллия продлилась недолго. Хёну, поддавшись внутренним демонам, которые мучили его с момента переезда в дом Киуна, ответил. Но ответил так ярко, с такой неподдельной страстью, что на мгновение потерял контроль над ситуацией.

Хёну вложил в этот поцелуй всё, что копилось внутри: страх одиночества, жажду близости, томящуюся пустоту неосуществлённых сексуальных желаний. Он ласкал рот Киуна языком, нежно прихватывал его губы, словно пытался выразить без слов то, что давно разрывало его изнутри.

Когда Киун наконец отстранился, его глаза блестели от едва сдерживаемых эмоций. Он молчал всего секунду, но в этой паузе читался целый спектр чувств — от удивления до ревности.

— Кто научил тебя так целоваться?

И если всё это время сегодня он говорил спокойно, то последняя фраза звучала куда эмоциональнее, на грани.

«Сколько мразей целовало его вот так? Со сколькими из них он спал?!»

Эти мысли, они как капли яда, медленно просачивались в сознание, отравляя каждую здравую мысль. Его кулак сжался так сильно, что ногти впились в кожу, оставляя болезненные отметины.

— Хах!

Короткий, почти безумный смешок вырвался наружу, а на губах появилась кривая усмешка.

— Я не…

Начал было Хёну, но слова застряли в горле. Как он мог ответить на этот вопрос? Хёну не знал, что сказать. Ему вдруг стало казаться, что Киуну было неприятно его целовать. Может, он был слишком плох? Может, эти губы, ещё недавно покрытые следами крови, отвратили его? Или всё дело в том, что незадолго до этого его рвало?

Стыд. Тягучий, липкий стыд, который накрыл его с головой, не оставив ни единого шанса на оправдание. Ему стало так невыносимо стыдно, что хотелось исчезнуть, сбежать, схватить свои вещи и уйти из этого дома.

Но первым ушёл Киун.

Он бросил на Хёну последний взгляд, в котором смешались злость, ревность и что-то ещё — слишком сложное, чтобы описать. Не сказав ни слова, он молча развернулся и вышел из комнаты, оставив Хёну одного.

Он, словно в попытке спрятаться от всего мира, забрался под одеяло, укрывшись с головой. Хёну крепко зажмурился, будто это могло избавить его от навязчивых мыслей и жгучего чувства вины.

Его губы горели, напоминая о поцелуе.

Перейти к 25 главе.
Вернуться на канал.
Поддержать: boosty