Том 1 / Глава 23
В кабинет Хван Киуна ворвался секретарь, забыв постучаться. Его взволнованное лицо и тяжёлое дыхание сразу привлекли внимание. Киун, едва оторвав взгляд от документов, приподнял брови. Выражение лица говорило: «Что на этот раз?»
— Господин Хван…председатель Хван…
Пробормотал секретарь, отчаянно пытаясь восстановить дыхание. Очевидно, до кабинета он бежал, чтобы донести важное сообщение.
— Ну?
Коротко бросил Киун, сложив руки на груди. Он откинулся на спинку стула, взгляд был холодным и слегка раздражённым.
— Ваш отец…он здесь, в офисе. Попросил…
Секретарь не успел закончить фразу, как дверь кабинета внезапно распахнулась. На пороге появился высокий мужчина в идеально сидящем чёрном костюме-тройке. Лёгкая седина тронула его густые волосы, у глаз виднелись еле заметные морщинки, однако он всё равно выглядел молодо и статно.
С первого взгляда было ясно: между ним и Киуном родственная связь. Они были похожи не как отец и сын, а скорее как старший и младший брат. Один рост, схожие черты лица, строгие выражения. Казалось, от матери Киун не унаследовал ничего. Зеркальное отражение своего отца.
Отец явно гордился этим, хоть и старался не показывать. По своей природе человеком он был мягким. Перед сыном же неизменно держался с достоинством и требовательностью, воспитав его так, как полагалось настоящему альфе.
— Председатель Хван!
Пискнул секретарь, низко поклонившись. Он мог бы просто позвонить по внутреннему телефону или отправить сообщение в рабочем мессенджере — незачем было нестись впопыхах.
Но, конечно, это же был отец. В компании все перед ним стелились, трепетали и склоняли головы.
Киун же относился к его визитам куда спокойнее. Если взглянуть объективно, Хван Кегван был таким же сотрудником компании. Да, владельцем, но всё же частью её структуры. Было совершенно логично, что он время от времени появлялся в офисе, а иногда даже заходил на этажи, где работали обычные сотрудники, такие как сам Киун.
Хотя назвать себя «обычным сотрудником» Киун мог разве что в приступе самокритики. Простым работникам не выделяют просторный кабинет с панорамным видом на реку Ханган, личного секретаря, помощников и целую команду подчинённых.
Но этого было недостаточно. Киун хотел большего. Он жаждал власти. Пост директора был его целью, манящей, почти осязаемой. Ради этой цели он отправился учиться за границу, ради неё он без устали работал дни и ночи, следовал советам отца, даже если это требовало немалых усилий.
Амбиции, помноженные на целеустремлённость, уже приносили свои плоды. Но Киуну было этого мало. Он знал, что путь к вершине требует времени, но терпения ему хронически не хватало. Его жадная натура требовала всего и сразу.
— Председатель Хван, что привело вас сюда?
Киун поднялся со своего места, поправил пиджак и слегка кивнул, приветствуя гостя.
— Сынок, отбрось формальности, мы же сейчас вдвоём.
Ответил мужчина, его голос смягчился, как только они остались одни.
Ещё секунду назад отец напоминал грозовую тучу, но теперь всё напряжение спало. Он пересёк комнату за два шага и неожиданно обнял сына.
Такое поведение было характерно для него только в уединении, разумеется.
Киун закатил глаза, но не стал отталкивать его, вместо этого слегка похлопав старика по спине.
— У тебя, кажется, настроение лучше некуда?
Заметил он, высвободившись из объятий.
— Ну, знаешь, много хорошего происходит…
Начал отец.
Он засунул руки в карманы брюк, отчего полы его пиджака слегка приподнялись, и медленно зашагал по кабинету, перекатываясь с пятки на носок. Его взгляд скользил по немногочисленным картинам на стенах, по полкам с книгами и документами, необходимыми для работы адвоката.
Киун обошёл стол, не торопясь, и облокотился на его край. Он скрестил руки на груди, внимательно следя за размеренными шагами отца.
— Пришли оценить условия труда?
С усмешкой спросил он.
Отец остановился, прочистил горло и, наконец, озвучил причину своего визита.
— Мне тут малышня рассказала…
Под «малышнёй» он, конечно, имел в виду близнецов. Если к воспитанию Киуна отец относился с суровой строгостью, то к младшим детям его подход был куда мягче. Эти избалованные сорванцы получали от него всё, чего желали.
— Говорят, ты живёшь с омегой...
— Тцк!
Киун громко цокнул языком, и этого оказалось достаточно, чтобы всё стало предельно ясно. Это был не слух. Он тут же пожалел о своей реакции, но было уже поздно — отец оказался рядом в считаные секунды и буквально завалил его вопросами.
— Сынок, кто он? Почему ты нам ничего не рассказал? Когда ты приведёшь его знакомиться?
И ещё целый ворох вопросов, от которых у Киуна слегка закружилась голова.
Хван Кегван всегда был семейным человеком. Этой чертой отличались и его отец, и дед, и прадед. Более того, всё его окружение — коллеги, друзья, знакомые — разделяло те же ценности. Не проходило ни одной встречи, чтобы кто-нибудь не поинтересовался: «Ну что, как там старший? Всё ещё ходит в холостяках?»
Каждый норовил похвастаться своими невестками или посетовать, что Киуну давно пора жениться. А он всё оставался в стороне от семейных дел.
В своём возрасте Кегван уже несколько лет был в браке. И хотя он считал себя человеком современным и никогда не настаивал на браке по расчёту, сыну он дал чёткое наставление: найти достойного партнёра.
Брак для Киуна был не просто семейной традицией — это было и частью условий, чтобы его допустили к управлению компанией. Хван Кегван хотел быть уверен, что его старший сын станет ответственным и надёжным лидером с хорошей репутацией.
Киун это прекрасно понимал. Поэтому, сколько бы он ни пытался отдалить момент, желание отца выполнить было необходимо.
— Не хочу тебя огорчать, отец, но…
Начал Киун, собираясь рассказать всё как есть.
Он обдумывал, как лучше объяснить отцу, кто этот омега и какие у них отношения.
Конечно, он никогда не упомянул бы долговую составляющую их связи, но часть правды он был готов донести.
Однако отец, не желая слушать никаких «но», перебил его:
— Со Хёну, 19 лет, омега, семьи нет…
Начал перечислять Хван Кегван, демонстрируя свою полную осведомлённость.
Киун замер. Он и представить не мог, что отец настолько подробно изучил претендента.
— Не совсем то, чего я ожидал, конечно.
Продолжил Кегван, сделав небольшую паузу, словно взвесив свои слова.
— Пусть богатств у него за спиной нет и именитой фамилии тоже, но и репутация у него чистая. Никаких скандалов, проблем со здоровьем или наркотиками.
Киун почувствовал, как его глаза буквально полезли на лоб. Отец проверил даже это.
— Занимается балетом…что ж, благородно. И, как оказалось, прекрасно играет на фортепиано.
Фортепиано? Киун нахмурился. Об этом он даже не догадывался. Конечно, его секретарь собрал базовую информацию о Хёну, но в сравнении с кипой данных, которой обладал отец, это выглядело ничтожным.
— Ему совсем скоро двадцать. Я жду объявления о помолвке. Ты понял?
Кегван говорил строго, без намёка на возможность возражения.
— И познакомь нас. Договорись с матерью об ужине.
Последняя фраза прозвучала как окончательное распоряжение.
— Ах, твоя мать ведь тоже младше меня…
Неожиданно смягчился он, словно поддавшись ностальгии.
— Сразу видно, мой сын!
Он вздохнул, но тут же вернул голосу прежнюю жёсткость:
— Ты меня понял?
Вопрос был ультимативным. Отрицательного ответа просто не существовало.
— Да, отец.
Кротко ответил Киун, стараясь сохранять спокойствие.
Как только отец вышел из кабинета, Киун буквально рухнул в кресло. Он задумчиво уставился на дверь, которая мягко захлопнулась за стариком, и провёл рукой по лицу, пытаясь собраться с мыслями.
Сеул утопал в снегу — такого обильного снегопада город не видел уже много лет. Всё вокруг стало ослепительно белым, а улицы и витрины сияли разноцветными гирляндами, предвещая скорое наступление Рождества.
— Хани, принеси мне зажигалку. Она на столе.
Голос звучал откуда-то издалека. Сначала Хёну подумал, что он доносится из кабинета хозяина квартиры, но, заглянув туда, никого не обнаружил. Его взгляд остановился на приоткрытой двери в самую дальнюю комнату.
Хёну неуверенно постучал, но ответа не последовало. Он осторожно толкнул дверь и вошёл внутрь незнакомой комнаты.
Обстановка резко контрастировала с остальным интерьером квартиры. Здесь было гораздо светлее — солнечная сторона, куда с самого рассвета проникали яркие лучи. Контраст с привычным полумраком квартиры был настолько резким, что Хёну даже на мгновение зажмурился, пытаясь привыкнуть.
Комната оказалась удивительно уютной: декоративный камин у стены, огромный книжный шкаф, заставленный томами в дорогих переплётах, и...фортепиано.
Хёну замер, разглядывая массивный инструмент, который величественно располагался в центре комнаты. Он выглядел так, будто занимал здесь особое, почти священное место.
Белоснежный лакированный корпус фортепиано сверкал в солнечном свете, словно отполированный до зеркального блеска. На боку золотыми буквами был выгравирован изящный логотип: Steinway & Sons. Дорогой, элитный инструмент. Почему он здесь?
Металлическая зажигалка в его руке, которую он уже почти перестал ощущать, вдруг словно утратила вес. Её поверхность согрелась от тепла ладони, но его мысли были заняты совсем другим.
— Умеешь играть?
Раздался голос Киуна за его спиной.
Хёну вздрогнул. Вопрос был задан небрежно, но в нём чувствовалось неподдельное любопытство. Киун знал ответ, но хотел услышать его лично.
— Я…
Начал Хёну, но замолк.
Он замешкался, не зная, что сказать. Если он ответит утвердительно, его, несомненно, попросят сыграть что-нибудь. Но сможет ли он? Его пальцы, привыкшие к иному труду, наверняка одеревенели, а память о партиях давно стёрлась.
Пережитое прошлое делало прикосновение к клавишам мучительным. Всякий раз, садясь за инструмент, он вспоминал преподавателя. В памяти всплывал тяжёлый запах лилий, отчего к горлу подступала тошнота. Иногда это заканчивалось даже рвотой.
Да, обучение дало ему чувство такта, способность слышать музыку иначе, глубже, что сильно повлияло на его танцевальные навыки. Но вместе с этим он получил травму, которая, как ему казалось, будет преследовать его всю жизнь.
Видя, что Хёну замялся и погрузился в свои мысли, Киун слегка нахмурился и коротко напомнил:
— Зажигалку.
Голос звучал спокойно, но требовательно.
Хёну подошёл ближе, щёлкнув зажигалкой. Автоматически, почти не задумываясь, он прикрыл огонь ладонью, чтобы уберечь его от сквозняка, струившегося из приоткрытого окна. Этот жест был настолько привычным, что он не придал ему значения.
В детстве Хёну часто помогал прикурить сигарету своей приёмной матери. Каждый раз после этого ритуала она велела ему отходить подальше, чтобы не вдыхать дым, и неизменно напоминала:
«Никогда не смей курить сам. Это вредно и некрасиво».
Он и не хотел. Курение его не привлекало. Возможно, в этом и был свой шарм, но только если оно подчёркивало чью-то природную харизму. Он не был в числе таких.
Хван Киун, к примеру, с сигаретой выглядел совершенно иначе. Мужественно. Даже сексуально. Он затягивался медленно, задерживал дым в лёгких, а затем выпускал его ровной струёй, сопровождая это клокочущим звуком. Если выпадала возможность подглядеть за этим процессом, Хёну невольно ловил себя на том, что наблюдает.
Завершив ритуал с поджиганием сигареты, Хёну на мгновение задержал взгляд на огоньке, горящем на кончике табака. Затем он аккуратно хлопнул зажигалкой и поднял глаза на Киуна.
Тот был зол.
Лицо Киуна оставалось холодным, но выражение глаз выдавало гнев. Он крепко сжал челюсти, и желваки заиграли под кожей.
— Кто тебя этому научил?
Тихо, почти рыча спросил он.
Хёну почувствовал, как по спине пробежал неприятный холодок.
— Моя приёмная мать…
Поспешно ответил он, едва сдержав дрожь в голосе.
Ответ, кажется, немного смягчил Киуна. Его взгляд стал чуть менее напряжённым, и, хотя челюсти всё ещё были стиснуты, тон изменился. Хёну уловил это, но всё равно остался настороже.
— Сыграешь мне?
Хёну обернулся к фортепиано. Его взгляд скользнул по сверкающему корпусу, затем он медленно подошёл ближе. Сможет ли он? Пальцы зудели от любопытства, но внутри нарастал страх. Что ж, не попробуешь — не узнаешь.
Он сел на небольшую табуретку, откинул крышку, обнажив чёрно-белые клавиши. Ладони взмокли от волнения, и Хёну вытер их о штаны, прежде чем нерешительно коснуться клавиш. Первые прикосновения были неуверенными, словно он был новичком, который просто наугад ищет звуки.
Комната погрузилась в тишину. Даже звук затяжек сигареты прекратился.
Всё своё детство Хёну играл с нотами перед глазами, но были произведения, которые он мог исполнить даже с закрытыми глазами, даже если разбудить его посреди ночи. Эти композиции он тренировал сотни, нет, тысячи раз.
Прелюдия ми минор Фредерика Шопена была одной из таких. Мрачное, но при этом прекрасное произведение.
Так звучит отчаяние.
Динамический нюанс smorzando, звучащий в конце, буквально означает «умирая». Шопен хотел, чтобы это произведение играли на его похоронах.
Хёну начал играть. Его пальцы двигались по клавишам быстрее, чем предписывала партитура. В этом было ощущение надрыва, как будто он спешил закончить, словно не хотел переживать каждую ноту до конца. Любой преподаватель музыки сделал бы ему не одно замечание за такую игру.
Киун застыл. Он не двигался, его взгляд был прикован к Хёну и его отчаянной игре. Сигарета в его руке тлела, пепел упал на кожу, оставив ожог, но Киун этого даже не заметил.
Когда композиция подошла к концу, Хёну резко открыл глаза. На белоснежной поверхности фортепиано алели капли. Он ахнул, понимая, что это кровь.
Паника охватила его, руки затряслись, к горлу подступила тошнота.
Чёртов запах лилий внезапно накрыл его, словно он вернулся в своё мучительное прошлое. Не выдержав, Хёну вскочил с табуретки и выбежал из комнаты, оставив за собой кровавые следы.
Он долго сидел на полу в ванной, рвота вырывалась из него, пока желудок не опустел полностью. Всё тело дрожало, а голова раскалывалась от болезненных воспоминаний.
Перейти к 24 главе.
Вернуться на канал.
Поддержать: boosty