Том 1 / Глава 17

Домой он вернулся ближе к вечеру. Раздавленный, пустой и невероятно уставший. Мир вокруг сжался в одну монотонную серую полосу, где не было ни цвета, ни звука — только глухая тишина, давящая на виски. Возле дома он зашёл в магазин «24/7». Бездумными движениями собрал корзину: печенье, желе, пакет с чипсами, какая-то выпечка — всё, что попадалось под руку. Он даже не смотрел на цены, хотя знал, что эти покупки будут стоить ему последних денег.

Вернувшись в квартиру, он рухнул на кухонный стул и начал механически впихивать в себя всё, что только мог. Крошки осыпались на стол, фантики летели на пол. Он жевал, не чувствуя вкуса, как будто пытался вместе с этой едой затолкать свои эмоции поглубже. Слёзы катились по щекам, смешиваясь с крошками на губах. Еда комом вставала в горле, но он продолжал. Пока желудок не запротестовал, пока его не затошнило.

Схватившись за живот, Хёну рванул в ванную. Он успел, но едва. На коленях, дрожа, он выплеснул из себя всё, что только что заглотил. В пустоте, наступившей после, была боль и усталость, смешанные с ненавистью к себе. Руки дрожали, дыхание сбилось. Он не мог больше двигаться. Просто опустился на холодный кафель и закрыл глаза.

Когда Киун вернулся домой, его сразу насторожил беспорядок на кухне. Стол был завален обёртками и остатками еды. Этот хаос никак не вязался с образом аккуратного и тихого жильца, которого он привык видеть. Он нахмурился, оглядывая квартиру.

Мужчина постучал в дверь комнаты Хёну.

— Эй, ты дома?

Ответа не было. Тогда он заглянул внутрь. Комната выглядела так, как обычно. Но её хозяина нигде не было видно. Лёгкий шум донёсся из ванной. Дверь была приоткрыта. Киун подошёл ближе и услышал всхлипы.

— Хани?

Позвал он, шагнув навстречу звуку.

Картина, открывшаяся перед ним, заставила сердце сжаться. Хёну лежал на полу, свернувшись в комочек. Его волосы разметались по лицу, а плечи тряслись от истеричных рыданий. Киун насупил брови, опустившись рядом.

— Ты чего?

Его голос звучал нежнее, чем он сам ожидал.

Он осторожно убрал с лица Хёну пряди волос, чтобы посмотреть на него. Но тот лишь сильнее отвернулся, словно хотел спрятаться. Киун не позволил. Его сильные пальцы мягко, но уверенно взяли подбородок Хёну и развернули лицо к себе.

И он застыл.

Заплаканные глаза Хёну сверкали ярче драгоценных камней. Слёзы усилили изумрудный цвет, сделав его почти неземным, похожим на прозрачное озеро под лучами заходящего солнца или переливы северного сияния. Это было завораживающе. В таких глазах тонуть и барахтаться.

— Красивый…

Вырвалось у него, прежде чем он успел опомниться.

Хёну вздрогнул, но не отстранился.

— Иди сюда.

Приказал Киун, протянув руки. И Хёну подчинился. Омега медленно приблизился к нему, а затем уткнулся в широкую грудь, сжав пальцы на ткани его рубашки.

Хёну продолжил плакать, но уже беззвучно, его тело слегка содрогалось в руках Киуна. Он выплёскивал всё, все слова, которые не мог сказать другим, вырывались наружу, как горячая лава. Киун молча гладил его по спине, иногда проводя пальцами по спутавшимся волосам.

Он его не слушал. Голос Хёну, дрожащий и сбивчивый, превратился в фоновое звучание, теряясь в глубинах его собственных мыслей. Внимание было сосредоточено на другом. Он смотрел на него, измученного, сломленного, и не мог отвести глаз.

Могут ли люди быть столь красивы в страдании? Возможно ли, чтобы боль так гармонично ложилась на чьё-то лицо? Хёну был воплощением трагедии.

Киун наслаждался этим зрелищем. Неправильно, аморально, но он ничего не мог с собой поделать.

Он радовался его краху. Тихая, едва заметная улыбка скользнула по его губам, пока он продолжал удерживать Хёну в объятиях. Он чувствовал, как тот цепляется за него, как пальцы вжимаются в его одежду, словно это была единственная ниточка, удерживающая от полного погружения в бездну.

Киун ощущал это тепло, эту зависимость, и происходящее ему чертовски нравилось.

Утро принесло с собой тяжёлое чувство стыда. Хёну не мог поверить, что позволил себе такое накануне. Как он мог излить душу перед Киуном, этим суровым и непредсказуемым альфой? Никогда прежде он не позволял себе быть настолько уязвимым — ни в приюте, ни перед приёмной матерью, ни перед друзьями. Он ощущал себя оголённым, как будто его внутренний мир оказался выставлен на всеобщее обозрение.

Омега ждал чего угодно: злости, насмешек, холодного презрения. Однако Киун, кажется, вовсе не был раздражён тем, что мучило самого Хёну.

— Хани.

Обратился он непринуждённо, сидя за столом в гостиной.

Утро было удивительно мирным и обычным. Домработница уже давно начала готовить завтраки на двоих. Сначала Хёну отказывался, но потом поддался на уговоры. Она с улыбкой объясняла ему, что ей гораздо проще готовить на двоих — так она сможет использовать все продукты, а не выбрасывать остатки. Это стало для него маленьким островком радости и заметно облегчило расходы. Еда, которую она готовила, была гораздо более полезной и сбалансированной, чем та, что он обычно покупал в супермаркете. Плотно позавтракав, он чувствовал себя сытым на протяжении всего дня и мог обойтись без дополнительных приёмов пищи за день вовсе или же ограничиться лёгким перекусом.

Хёну поднял голову, встретив взгляд Киуна.

— Да?

— Я вчера заметил у тебя на тумбочке часы. Откуда они у тебя?

Хёну задумался, сонно потёр глаза и посмотрел на своё запястье. Обычно часы были там, но сегодня он забыл их надеть.

— А, часы…это подарок Тхэина, моего сонбэ из университета.

Ответил он просто, не придав словам особого значения.

Киун замер. Его взгляд, до этого спокойный, вдруг изменился, наполнился чем-то трудноуловимым.

— Вот как…такие подарки тебе делают…

Тихо проговорил он, сделав пару глотков из кружки.

Хёну почувствовал, как напряжение в воздухе стало ощутимым. Киун с шумом швырнул кружку в раковину, настолько сильно, что звук разлетелся по комнате, заставив Хёну вздрогнуть. Омега автоматически опустил голову, уставившись в свою тарелку, избегая взгляда Киуна.

Тот поднялся с места и теперь стоял спиной к нему, но Хёну не нужно было видеть его лица, чтобы знать, как оно выглядело. Однако причина этого недовольства оставалась для него загадкой.

Эти часы действительно были дорогими, очень. Хёну не догадывался об их стоимости, он попросту старался не думать об этом слишком много. Для него они были не просто аксессуаром, а чем-то большим — талисманом, символом заботы.

Когда Тхэин подарил их ему, это был один из самых счастливых дней его жизни. Тогда он узнал, что поступил в тот же университет, что и его сонбэ. Этот жест стал для него напоминанием о том, что кто-то верил в него, поддерживал. Что после смерти приёмной матери, которая, увы, так и не увидела его успехи, о которых грезила, он не остался один.

Но для Киуна этот подарок значил совсем другое.

Он привык видеть подобные вещи в совсем ином контексте. Дорогие подарки он сам вручал своим любовницам и любовникам, с которыми у него были мимолётные связи, как благодарность за проведённое время и уступчивость. Такие часы вручались за покладистость, готовность угождать и радовать. Киун не мог не провести параллель. Перед ним раздвигали ноги и были готовы к разным экспериментам в постели за такие подарки. Хёну тоже? Вся эта невинность — напускное ли это?

Он вспыхнул. В голове крутилось одно: «Шлюха». В сознании возникали образы, один за другим: как этот невинный на вид омега делает то, чего от него ожидают, чтобы получить подобные знаки внимания.

— Подарок, значит…

Пробормотал он, обернувшись. Его голос звучал холодно.

Хёну ничего не ответил, только крепче сжал ложку в руке.

Постановка, к которой готовилась группа, называлась «Танец терновника». Это была классическая балетная пьеса, написанная столетие назад и адаптированная для балетной сцены в 50-х годах прошлого века. Она рассказывала трагическую историю любви между смертной девушкой Юволь и духом леса — Терновым Принцем.

Юволь, дочь бедного гончара, однажды заблудилась в зачарованном лесу, где встретила загадочного и прекрасного Принца. Его тело было покрыто тонкими лозами терновника, словно сама природа пыталась удержать его в оковах. Принц спас её от хищников, но предупредил, что любое прикосновение к нему принесёт ей боль.

Девушка, очарованная лесным духом, возвращается домой, но не может забыть его. Её сердце тянется обратно в лес, несмотря на все опасности. Они встречаются снова и снова, и между ними зарождается любовь, полная запретов и страсти. Каждый их танец — это борьба: Терновый Принц изо всех сил пытается держаться на расстоянии, но не может сопротивляться искренним чувствам. Однако каждый раз, когда он касается Юволь, на её коже остаются шрамы от терновника.

Юволь узнаёт, что проклятие Принца можно снять лишь ценой её жизни. Она принимает решение пожертвовать собой, чтобы освободить его. Финальный акт — их последний танец. Когда Юволь падает без сил, терновые лозы исчезают, а Принц становится человеком. Но он остаётся один, окружённый цветами, которые вырастают на месте её гибели, навсегда проклиная свободу и любовь, принесенные ему такой ценой.

Ранее Хёну выпала честь исполнить роль Юволь, роль, о которой мечтали все танцовщики вне зависимости от пола. Он идеально передавал невинность, силу духа и трагическую жертвенность героини. Но из-за травмы потерял эту возможность. Теперь его заменил другой танцор, а Хёну пришлось довольствоваться местом в кордебалете.

Удивительным для Хёну стала реакция его бывшего партнёра, старшекурсника Минджуна, который исполнял роль Тернового Принца. Минджун был строг, иногда даже жесток. Он часто повышал голос на Хёну, требуя совершенства, и нередко позволял себе холодные замечания, которые ранили больше, чем физическая усталость от репетиций. Он много придирался к нему, и это изматывало.

Хёну был уверен, что тот будет рад смене партнёра, и ошибся.

За фасадом строгого наставника скрывалось нечто большее. Минджун видел в Хёну не только талант, но и идеального партнёра, который мог бы осветить его собственную игру, сделать её более яркой и впечатляющей. Когда Хёну танцевал рядом с ним, между ними рождалась химия, настолько мощная, что сцена будто оживала. Теперь, когда Хёну больше не мог танцевать в роли Юволь, весь этот эффект рухнул.

Минджун был зол, но злился не столько на Хёну, сколько на обстоятельства. Новый партнёр оказался совершенно другим: его движения были технически безупречны, но не вызывали у Минджуна никаких эмоций. Это был просто набор красивых поз. Он понимал, что даже с его собственной харизмой постановка утратит ту магию, которую они с Хёну могли бы создать.

В перерывах между репетициями Минджун то и дело бросал на Хёну тяжёлые взгляды, но почти ничего не говорил.

Хёну занял место в кордебалете, где сорок танцоров выступали в едином ансамбле, создавая сложную хореографию. Им предстояло исполнить роли деревьев, духов природы, птиц, светлячков и порывов ветра.

Каждая роль требовала максимальной концентрации и физической подготовки. Деревья, словно ожившие, тянулись вверх, стремясь к солнцу, их движения были плавными, но наполненными силой. Светлячки с едва уловимыми, но невероятно точными, движениями освещали сцену своим символическим светом. Птицы порхали, создавая эффект лёгкости и свободы, тогда как порывы ветра кружили между основными персонажами, добавляя динамику сцене.

Хёну давно выработал принцип, который помогал ему быть лучшим на сцене: он учил не только свою партию, но и роли всех остальных. Он знал каждое движение солиста, каждый шаг партнёра, каждый взмах руки кордебалета. Только так он мог полностью вжиться в атмосферу, понять ритм постановки и свою роль в ней. Это требовало огромного терпения, но только так он чувствовал себя частью целого.

Вопреки распространённому мнению, что танцоры кордебалета выполняют простую работу, на деле их труд оказывается куда более сложным. В этой постановке партии кордебалета были настоящим испытанием. Например, во время сцены выхода птиц артисты должны были замереть на сцене, окружив основных персонажей, стоя на пуантах, а значит, почти на пальцах. Руки были раскинуты в стороны, будто крылья в полёте.

Эти десять минут неподвижности длились бесконечно. Стоять, не шевелясь, казалось простой задачей только на первый взгляд. Но через пару минут мышцы начинали гореть, спина ныть, а ноги дрожать от напряжения.

А затем начиналась настоящая проверка на выносливость. После десятиминутного стояния кордебалету предстояло исполнить длинную и сложную партию, чтобы дать основным танцорам возможность отдышаться, стереть пот, поправить макияж и переодеться. Это был момент, когда кордебалет становился не просто фоном, а основой всего действия, удерживающей внимание зрителя.

Но эта часть была особенно тяжёлой. После статичного стояния мышцы ног были затёкшими, пальцы немели, а ощущения «ватных» конечностей мешали двигаться с прежней грацией. Однако танцевать приходилось так, будто ничего не произошло.

На сцене нельзя показать, что ты устал. Даже массовка должна подключать эмоции, передавая чувства постановки через каждое движение, взгляд, наклон головы.

Они репетировали до полудня, проводя на сцене множество часов подряд, тела танцоров были измотаны, а дыхание сбивалось от непрерывной работы. Напряжение не спадало даже после финальной отмашки хореографа.

Когда репетиция закончилась, Хёну, вместо того чтобы отправиться на заслуженный отдых, направился в тренировочный зал. Впереди его ждали восстановительные процедуры и ещё несколько часов личной тренировки.

Перейти к 18 главе.
Вернуться на канал.
Поддержать: boosty