Точка возврата, часть 6
— Понимаю, — кивнул Альберт. — Ну тогда утешить могу только тем, что страдать ему осталось менее двух часов. Больше, увы, мы ничем не можем помочь.
Он снова зашагал вперед вместе с Клариссой, но девушка после короткой паузы нагнала их.
— Можете, — сказала она, глядя на пистолет в его руке.
— Вы имеете в виду... — сообразил Альберт.
— Вы понимаете, он не сделает это сам! — снова заторопилась девушка. — Он верующий и считает, что это грех! Что надо до самого конца терпеть муки здесь, иначе придется вечно терпеть их в аду. Но я же вижу, как он страдает! И не только вижу. Он кричит в голос с тех самых пор, как перестала работать последняя аптека. Даже еще два часа такой пытки... А если это сделаете вы, это ведь не будет самоубийство! Он же не давал и не даст вам своего согласия! И его жестокий бог будет доволен.
— Хм... — сама идея прекратить страдания безнадежно больного хотя бы и против его воли Альберту ничуть не претила, но сколько это займет времени? — А это далеко? Мы, вообще-то, спешим в Гавань. Да и вам лучше поторопиться.
Может, просто отдать ей пистолет, подумал Альберт, но мысль остаться без оружия на этих улицах ему тоже не понравилась. Да и согласилась ли бы она убить отца своими руками? Наверное, нет, иначе уже задушила бы его подушкой...
— Я дам вам ключи от машины! — пообещала девушка. — Тут близко. Всего один квартал.
Альберт посмотрел на Клариссу, но та кивнула, и они пошли за девушкой, повернувшей назад, а затем — в проход между стройкой и аптекой.
Квартал, однако, оказался неприятно длинный — забор справа и дома слева все тянулись и тянулись, уводя их все дальше от Гавани — пусть не в прямо противоположную сторону, а под прямым углом, но это тоже не радовало. Впрочем, на машине они доедут минут за десять, так что, даже если оставить в стороне моральную сторону, сделка была выгодной. Однако чертов квартал никак не кончался, и Альберта снова начали одолевать сомнения — а почему, собственно, она сказала «я дам вам ключи», а не «я отвезу вас», и почему, главное, сама пришла в аптеку пешком, а не приехала?
— Ваша машина на ходу? — строго спросил он в спину их провожатой.
— Да, машина в порядке.
— А бензин есть?
— Нету, — ответила девушка, но прежде, чем Альберт возмущенно распахнул рот, пояснила: — Она электрическая.
— И аккумулятор заряжен?
— Да.
— Тогда почему мы идем, а не едем?
— Отец, сами понимаете, водить уже не может, а я не умею. Я на велосипеде обычно... но шины пропорола, сейчас же на улицах черт-те что, а никакой ремонт уже не работает...
Наконец впереди показался перекресток. На горизонтальной штанге светофора, некогда регулировавшего движение прямо, налево и направо, висело что-то длинное и темное. Подойдя ближе, Альберт понял, что это полицейский в форме. Учитывая недавний опыт, он не почувствовал никакого сожаления — хотя разум и подсказывал, что некорректно судить по двум подонкам обо всех их коллегах. Девушка прошла мимо удавленника, уделяя ему не больше внимания, чем фонарному столбу.
— Вот этот дом, — показала она.
Дом оказался 32-этажной башней, некогда, вероятно, считавшейся если и не суперэлитным, то достаточно дорогим и престижным жильем. Света, конечно же, нигде не было и здесь, хотя в зеркальных окнах отражалось зарево далеких пожаров. К счастью, далеких — ни в этом доме, ни в соседних, пожаров не было.
Кодовый замок подъезда был вырван с мясом — причем скорее самими жильцами, чем мародерами. Без электричества он был только ненужной помехой. Трое вошли в подъезд и окунулись в непроглядную тьму. Альберт нашарил руку Клариссы.
— Осторожно, тут ступеньки, — предупредила девушка. — Нам направо сейчас, потом еще раз направо и вверх по лестнице.
— Какой этаж? — мрачно спросил Альберт.
— Двадцать восьмой, — ответила девушка извиняющимся тоном. — Понимаю, высоко, но что поделаешь, лифт же не работает.
— Могли перебраться в квартиру пониже, — проворчал Альберт. Хотя он и был в неплохой форме, он сильно не любил два вида физических нагрузок — бег по горизонтали и подъем по вертикали. — В доме наверняка уже никого не осталось.
— Да, но... мародерам тоже лень на самый верх пешком топать. А на первых этажах они...
Альберт был вынужден мысленно признать резонность этого аргумента.
— Кларисса, ты как? — он слегка сжал руку жены. — Выдержишь этот альпинизм, или лучше внизу подождешь? — впрочем, идея оставить ее одну в этой тьме ему тут же разонравилась, особенно в контексте только что прозвучавшей фразы о мародерах. Хотя сейчас уже, конечно, любые мародеры должны все бросить и топать в Гавань — но это только те, кто верит в эвакуацию...
— Идем, — ответила Кларисса, подумавшая о том же самом.
И они начали неторопливо подниматься по лестнице, иногда останавливаясь на площадках для короткой передышки. С верхних этажей Альберт, наконец, увидел то, на что рассчитывал — отдаленное зарево белых электрических огней, пробивавшееся между более близкими высотными домами. Гавань. Значит, там по-прежнему все функционирует в штатном режиме, как он и ожидал. Он сделал свою работу на совесть.
Наконец трудный подъем закончился. Они остановились перед дверью квартиры, переводя дыхание. Из-за двери доносились стоны, порою срывавшиеся на крик. Девушка шарила в темноте ключом. Ее рука дрожала, и она никак не могла попасть в скважину. Наконец дверь распахнулась. За нею тоже было темно, но не абсолютно — откуда-то справа мерцал отблеск тусклого огонька. В нос шибанул запах мочи и кала, намного более сильный, чем уже почти выветрившийся запах лекарств.
— Рина, ты? — простонал хриплый, сорванный от крика голос.
— Я, — ответила девушка.
— Достала?
— Да, папа. Сейчас тебе уже не будет больно.
Она сделала в полумраке знак Альберту, указывая ему направо. Он полагал, что она войдет первой и как-то отвлечет старика разговором, даст возможность выстрелить ему в затылок, но она этого не сделала, и он шагнул в открытую дверь комнаты, освещенной единственной свечой на столике. Измученное лицо, больше похожее на обтянутый кожей череп, непонимающе уставилось на него с кровати. Затем глаза старика увидели пистолет и распахнулись еще шире — как и рот, собиравшийся что-то сказать. Альберт не стал дожидаться, будут ли это слова протеста или согласия. Он нажал на спуск.
Выстрел из 44 калибра почти в упор разнес старику всю верхнюю половину головы, расшвыряв кровавые ошметки по подушке и одеялу, и Альберт подумал, что Рине никак не стоит это видеть даже при тусклом свете свечи. Однако она уже вошла — и увидела.
— Простите, — только и смог сказать Альберт.
— Спасибо, — сказала Рина. Затем подошла к столу, выдвинула ящик, порылась в нем на ощупь. — Ваши ключи. Там другие машины брошенные стоят, но вы нажмете на кнопку, машина мигнет и пикнет — не ошибетесь, какая.
— А вы нам разве не покажете? — удивился Альберт.
— Нет.
— То есть? Вы что, не поедете с нами в Гавань?
— Нет, — повторила Рина.
— Но... — растерялся Альберт, — вы-то ничем не больны, как я понимаю?
— Какая разница, — устало вздохнула девушка. — от того, что произошло здесь сейчас, прошлое ведь не изменится. Он по-прежнему будет там, и мне снова придется весь год возиться с ним... весь этот ужасный год. Он прошел через это один раз, а я буду проходить снова и снова. С его мировой линией, волновой функцией или как там еще это называют... неважно. Важно, что никакой другой жизни для меня уже не будет. Навечно. Отец боялся ада на том свете, а люди создали его на этом. Не хочу.
— Ясно, — пробормотал Альберт. Затем снова посмотрел на пистолет в своей руке. — Тогда что же... и вас тоже?
— Нет, — ответила она таким тоном, словно отклоняла предложенную чашку кофе. — У меня-то ничего не болит, так что я собираюсь досмотреть это шоу до конца. Использовать хотя бы полтора часа полученной свободы. Залезу сейчас на крышу с бутылкой вина, специально сберегла для такого случая, и буду наслаждаться зрелищем. Хочу увидеть, как луна станет яркой как солнце.
— Ладно, — сказал уже другим, деловым тоном Альберт. — Так где стоит машина?
— В подземном гараже, минус второй этаж.
— М-мать!!! — не сдержался Альберт.
— Там темно, конечно, но я вам фонарик дам, — по-своему поняла его возмущение Рина.
— При чем тут фонарик?! Как я вашим фонариком ворота открою?! Они же на электричестве!
— Ой... — растерялась Рина. — Об этом я как-то не подумала... Но, может, их открыл уже кто-нибудь? Кто раньше эвакуировался?
— Может быть, — мрачно согласился Альберт. — Или, может, их все-таки вручную поднять можно. Хотя вряд ли — в таких домах такая защита от воров, что вскрыть запертую дверь гаража можно только автогеном... Ладно, давайте хоть фонарик! Не хватало еще только ноги тут переломать...
Рина снова покопалась в ящиках стола.
— Вот. Извините, что так вышло, и... удачи вам обоим. В новой старой жизни.
Альберт включил фонарик и вышел к ожидавшей его в прихожей Клариссе, которая мудро не заглядывала в спальню старика, но, конечно, слышала через открытую дверь весь разговор.
Они бегом слетели по лестнице до самого низа — учитывая перспективу остаться без машины, времени оставалось совсем в обрез — и ворвались во тьму подземной парковки. Электромобиль, стоявший на специальной стоянке с подзарядкой (теперь уже, понятно, бесполезной, но питавшей его аккумулятор в предыдущие недели), послушно отреагировал на кнопку, на миг озарив еще несколько навсегда брошенных хозяевами машин — но ворота, увы, оправдали худшие подозрения Альберта. Он даже попытался протаранить их, въехав в них задом электромобиля — но добился лишь большой вмятины на багажнике и меньшей на самих воротах и не более чем.
Однако лучи фар, метавшиеся по подземелью в процессе этих эволюций, выхватили из мрака некий предмет, наведший Альберта на новую идею. Предмет оказался задним отражателем велосипеда, пристегнутого к металлическому поручню возле дальней стены.
— Смотри! — указал Альберт Клариссе, останавливая машину рядом. — Это не Ринин — шины не сдуты.
— Но тут только один велосипед, — заметила она.
— Вдвоем на одном ехать не очень удобно, но можно. Сядешь мне на колени и поставишь ноги на мои, а я буду крутить педали.
— И он пристегнут. Вон какой толстый трос, чем мы его перекусим?
— Не надо ничего кусать, — Альберт выбрался из электромобиля и наклонился над велосипедным замком. — Имеем четыре колесика по 6 цифр на каждом, что теоретически дает нам 64 комбинаций. Это 36 в квадрате, то есть... 1080+216... 1296 — не очень много, но у нас все равно нет времени на полный перебор. Однако я уверен, что житель такого дома, избалованный уже имеющимся уровнем безопасности, ленился каждый раз выставлять все четыре цифры и менял только одну. Причем всегда одну и ту же — люди консервативны. А тогда одно колесико вращается легче, чем остальные... — говоря это, он аккуратно крутил колесики кодового замка туда-обратно, — и это четвертое. Итого у нас 6 вариантов... раз... два... три... готово! — он расстегнул замок.
Они вытащили велосипед на лестницу и выбрались с ним наружу через подъезд.
Ехать вдвоем действительно было не слишком удобно, особенно учитывая, что шины казались накачанными только без нагрузки, а под весом двух седоков изрядно проминались — велосипед, похоже, был брошен хозяином много недель назад. На нем были установлены передний и задний фонари, но батарейки в них тоже почти сели, так что Кларисса освещала дорогу фонарем Рины, держа его в руке — что было очень полезно, ибо на улицах действительно полно было битого стекла и прочих обломков, представляющих наибольшую опасность как раз не для туго накачанных, а для полуспущенных шин. На тротуарах всего этого мусора было больше, на проезжей части меньше, так что они старались ехать по самой середине улицы, прямо по разделительной линии. Но все же такой способ перемещения был почти вчетверо быстрее, чем пешком.
С какой-то крыши по ним кинули бутылку, но промахнулись — она с грохотом разбилась позади. Затем они миновали автомобиль «скорой помощи», кабина которого была изрешечена пулями, а задние двери распахнуты настежь — видимо, и это было делом рук мародеров, искавших наркотики. Дважды они сами слышали выстрелы, но стреляли где-то в стороне, далеко от их маршрута. Затем позади них послышался быстро приближающийся шум мотора, и Альберт резко свернул к тротуару, прижимаясь к самому бордюру, слишком высокому, чтобы въехать на него. Автомобиль (это оказался пикап на здоровенных колесах, какой редко увидишь в городе) промчался в считанных дюймах слева от них, обдав их теплом и дизельной вонью. Возможно, водитель просто не заметил их и их слабенький задний фонарь в темноте, но скорее все же пытался сбить специально. Однако, промахнувшись, он не попытался развернуться для нового захода и умчался дальше, ревя мотором. Но Кларисса и Альберт втащили велосипед на тротуар и поехали дальше там, на случай, если пикап вернется или прикатят другие подобные отморозки. Однако никаких машин больше не появилось — зато шины у них все-таки вскоре спустили окончательно. Альберт какое-то время еще налегал на педали, крутя тяжело вращавшиеся колеса, но в итоге решил, что тратит на это больше сил, чем на ходьбу пешком.
Однако они уже почти добрались. Они снова находились в районе старой застройки — не такой старой, как полусредневековые лабиринты у реки, но все же большинство домов здесь были построены или до Второй мировой, или вскоре после. Улица, по которой они ехали, некогда была тенистым бульваром с деревьями и скамейками, но потом центральную ее часть тоже вырубили и заасфальтировали, чтобы увеличить пропускную способность и разгрузить от вечных пробок. Но вот теперь впереди, словно воплощение окончательной победы Бога Пробок над жалкими усилиями людей, все было забито машинами, стоявшими вплотную друг к другу не только по всей ширине проезжей части, но и на тротуарах. Но это не была пробка, которую можно уподобить тромбу в еще живом организме. Это была давно свернувшаяся кровь в уже мертвой артерии. Это были брошенные автомобили тех, кто приехал в Гавань раньше — на день, на неделю или на месяц; такие заторы окружали Гавань со всех сторон. Поначалу от покинутых машин еще пытались избавляться, грузя их на трейлеры и вывозя на свалки, вытаскивая грузовыми вертолетами, давя асфальтовыми катками и кладя сверху бетонные плиты, стальные листы и армейские понтоны — но вскоре плюнули на эти бесплодные попытки справиться с растущим потоком.
Кларисса и Альберт бросили велосипед и пошли пешком через это бесконечное автомобильное кладбище, где в иных местах приходилось буквально протискиваться между корпусами машин или между машиной и стеной дома. Судя по разбитым передним и задним стеклам во многих машинах, застрявшие в этом последнем заторе часто даже не могли открыть дверцы и выбирались наружу таким путем. Но затем впереди показалась арка, в которой висел знак «Въезд запрещен». В последние дни, разумеется, никто не стал бы обращать на него внимания, но на тот момент, когда брошенные машины на улице наглухо перегородили вход в арку, знаков еще слушались (чему способствовали усилия вооруженной полиции), и внутри было свободно. Альберт указал туда:
— Пройдем дворами!
— А не упремся в тупик? — усомнилась Кларисса.
— Нет, я знаю этот район. Там можно пройти.
Кларисса последовала за ним не без опасения — ей чудилось, что в этих дворах может подстерегать какая-нибудь засада. Архетипичный страх примерной девушки перед темными подворотнями и глухими закоулками, где может поджидать шпана — особенно нелепый, конечно, теперь, когда в такую подворотню превратился весь город, и к тому же у Альберта был пистолет. Впрочем, похоже, в этот час в городе не осталось уже даже шпаны — ни садистов, желающих безнаказанно поохотиться на припозднившихся эвакуирующихся, ни фанатиков, жаждущих остановить их любой ценой. Только совершенно пустые, темные и мертвые дворы-колодцы, где единственным звуком были шаги Клариссы и Альберта, гулким эхом отдававшиеся от стен. Заместо предыдущей иррациональной мысли у Клариссы теперь возникла другая — что они опоздали, что Гавань уже закрылась, а может, ее и вовсе не было, а они — последние люди в городе, а то и на планете...
Альберт нырнул в очередную подворотню, и они оказались на узенькой пешеходной улочке, вымощенной плиткой, с фонарями «под старину» посередине. На эту улочку выходили в основном кафе и сувенирные лавки, и у Клариссы мелькнула мысль, как они получают свой товар, если по этой улице нельзя проехать? Через задние дворы, очевидно... То есть получали, конечно же, прошедшее время. Хотя и теперь улочка выглядела почти как в докризисные времена (не считая, понятно, отсутствия света) — на ней было на удивление мало выбитых или заколоченных фанерой окон. Видимо, из-за близости Гавани сюда часто захаживали патрули, а вандалы и мародеры, соответственно, предпочитали держаться подальше. Но теперь уже и патрули были в прошлом... Вдруг Кларисса заметила, что в окнах одного из этих заведений мерцает желтоватый свет. Конечно, совсем тусклый, но все же он привлекал внимание на фоне окружающей темноты. Более того — на двери висела хорошо различимая в лунном свете табличка «ОТКРЫТО». Кларисса перевела взгляд на вывеску. «У дядюшки Вилли». Видимо, какой-то ресторанчик.
— Смотри, — указала она Альберту.
— Дежурное освещение от аккумулятора, — предположил тот. — Днем он заряжается от солнечной батареи, но день был пасмурный, поэтому сейчас, как видишь, он уже почти сел.
— А табличка?
— Забыли убрать, когда эвакуировались, — пожал плечами Альберт. — Ты же не думаешь, что там внутри может быть кто-то живой?
— Мы же живые, — возразила она.
— Но мы идем в Гавань, а не торчим тут, когда времени остается не больше часа.
Они быстрым шагом дошли до конца улицы и, миновав полосатый бетонный брус, преграждавший въезд на нее транспорту, прошли через еще одну арку и вышли на большую площадь, залитую ярким светом электрических прожекторов. Она тоже была вся заставлена машинами, но не так густо, как ведшие к ней улицы. А на другой ее стороне высилась округлая стена Гавани.
Когда-то это был Ледовый дворец, выстроенный специально к Чемпионату мира по хоккею — как оказалось, последнему в истории человечества. Он состоялся менее двух лет назад, когда правительства всего мира уже знали о Немезиде, но все еще пытались держать это в тайне, опровергая «вздорные слухи» и пытаясь перебить их любым отвлекающим позитивом. С позитивом хорошо выходило не у всех — национальная сборная выступила тогда из рук вон плохо, не выйдя даже в четвертьфинал... Теперь на гигантском табло над главным входом, некогда показывавшем счет матчей, сменялись цифры обратного отсчета — 0:1:11:22, 0:1:11:21, 0:1:11:20... (Альберт удовлетворенно отметил про себя, что времени оставалось больше, чем он ожидал), а голос из динамиков повторял одну и ту же запись: «Внимание! Эвакуация проходит в порядке живой очереди. Времени хватит всем. Оснований для паники нет. Займите вашу очередь к любому из входов и выполняйте все распоряжения правоохранителей. До эвакуации не допускаются домашние животные, дети в возрасте до одного года, а также любое материальное имущество. Правоохранители имеют право стрелять на поражение в лиц, препятствующих нормальному проведению эвакуации.» К каждому из входов стадиона послушно тянулись вереницы очередей, которые, впрочем, оказались не настолько длинными, как опасался Альберт. Видимо, несмотря на всю свойственную людям безалаберность, подавляющее большинство все же предпочло не тянуть до последнего, а проследовать в Гавань согласно графику, и в самом деле составленному так, чтобы без помех успели все (кое-кто даже пытался за взятку проскочить раньше — впрочем, как правило, безуспешно). Очередность в этом графике определялась не родственными связями («все равно в Точке возврата вы снова будете вместе»), а профессией (чем она нужнее — тем позже), а внутри одной профессиональной категории — жребием. И лишь в последние сутки этот строгий порядок был сменен живой очередью для всех, кто пропустил отведенный ему срок. Да и состояние дел в городе, как и повсюду в мире, с приближением к концу становилось все хуже во всех смыслах, так что стимулов тянуть с эвакуацией до последнего не было почти ни у кого — не считая, понятно, тех, кто не верил в эвакуацию вовсе, но они не собирались пользоваться Гаванью и в последний день.
Альберт широким шагом двинулся через площадь, но Кларисса вдруг остановилась, услышав откуда-то справа совершенно неуместный звук, которого не слышала чуть ли не с докризисных времен — детский плач. То есть не просто детский — младенческий. Она повернула голову и увидела в просвете между брошенными машинами одинокую коляску. Поблизости никого не было.
— Что там? — Альберт, почувствовав, что она не идет за ним, обернулся.
— Смотри, — указала она.
— Аа... — скривился Альберт. — Не понимаю, как люди могут быть такими идиотами. Объясняли же чуть ли не каждый день по всем каналам, и все равно...
Действительно, эта истина, очевидная сама по себе, еще и растолковывалась множество раз. Младенцы, рожденные и уж тем более зачатые после Точки возврата, не подлежат эвакуации, поскольку эвакуировать их попросту некуда. Они тогда не существовали. Они просто исчезнут без следа, и всё. Поэтому, уважаемые граждане, пользуйтесь контрацептивами, а уж если не сделали этого вовремя — все ограничения на аборты отменены, прерывание беременности разрешено на любых сроках, и эта процедура бесплатна. Какой смысл рожать ребенка, обреченного на смерть через несколько месяцев, недель или дней?! Но несознательные все равно находились.
Альберт собирался идти дальше, но Кларисса направилась к коляске.
— Нельзя же просто бросить его так, как это сделали его родители, — сказала она.
— А что мы можем сделать? — пожал плечами Альберт. — Ему в любом случае осталось жить всего час.
— Ну... хотя бы как-то успокоить. Он так плачет...
— Я не собираюсь провести последние минуты в этом мире, меняя подгузники, — поморщился Альберт. — Или ты имеешь в виду... — он покосился на пистолет, теперь торчавший у него за поясом, и тут же подумал, что от оружия пора избавиться. Здесь, на площади, где все еще существовал закон и порядок, его могли застрелить за сам факт наличия пистолета, на который он не имел разрешения.
— Нет! — испугано воскликнула Кларисса. — Есть же и другие способы успокоить ребенка.
Она подошла к коляске и заглянула внутрь. В ногах у младенца, которому было, наверное, не больше пары месяцев, лежал прозрачный пакет, к которому была приколота записка аккуратными крупными буквами:
«Ее зовут Шарлотта. Пожалуйста, позаботьтесь о ней, сколько сможете.»
В пакете лежали несколько бутылочек с молоком и две упаковки подгузников.
— Нет, ну какова наглость! — возмутился Альберт, прочитав записку из-за плеча Клариссы. — Мало того, что зачали и родили ребенка, которого не должны были, так еще и — «мы свалили, а вы, пожалуйста, позаботьтесь!»
— Тише, — попросила Кларисса. — Она-то не виновата.
Из двух наиболее вероятных причин детского плача она выбрала ту, которую можно было устранить, не преодолевая брезгливость, и достала из пакета бутылочку с соской на конце. Девочка, похоже, и в самом деле была голодна и тут же принялась жадно сосать. Когда бутылочка опустела, Шарлотта уже не плакала, но гукала и пускала пузыри (Альберт неприязненно отвернулся). Кларисса взялась за ручку коляски и принялась покачивать ее. Никаких колыбельных она не знала, просто повторять «ааа, ааа» не хотела (это казалось ей унизительным, словно бы она сама опускалась до уровня не умеющего говорить младенца), так что она негромко запела на манер колыбельной последнюю песню, которую слышала:
We're leaving together, but still, it's farewell
And maybe, we'll come back to Earth, who can tell?
Наверное, в первый (и в последний) раз в истории песня группы Europe использовалась в таком качестве, но это сработало. Когда Кларисса дошла до «последнего отсчета» (цифры которого все так же ритмично сменялись на табло), девочка уже спала.
— Ладно, идем! — потерял терпение Альберт.
Он положил пистолет на асфальт рядом с коляской, и они вновь быстро зашагали через площадь. Альберт на всякий случай достал свое служебное удостоверение, так, чтобы его было видно издали, и они направились прямиком к служебному входу, охраняемому автоматчиками в бронежилетах, минуя все-таки довольно длинную очередь, тянувшуюся к ближайшим воротам. Они прошли мимо нескольких куч сумок и чемоданов, сваленных на асфальте — опять-таки, несмотря на все разъяснения, что в прошлое ничего невозможно взять с собой, находились идиоты, припершиеся в Гавань с вещами — а затем и мимо нескольких трупов, мужских и женских, лежавших в лужах свежей крови. Очевидно, это были те, кто не выполнил распоряжения охранников, как призывали репродукторы. Люди в медленно, но неуклонно ползущей очереди равнодушно и покорно шагали мимо, не глядя в сторону мертвецов. Альберт постарался отогнать от себя мысль, что все это чертовски напоминает очередь в газовую камеру из фильмов о лагерях смерти Второй мировой.
— Я сотрудник Службы энергообеспечения Гавани, — объявил он, подходя к подозрительно глядевшим на них с Клариссой автоматчикам и вытягивая впереди себя руку с удостоверением. — К сожалению, мой телефон вышел из строя, так что, возможно, мне поступали сообщения, которых я не получал. Мне надо убедиться, что все в порядке... могу я воспользоваться вашим телефоном?
Охранник неторопливо, словно не было никакого обратного отсчета над головой, изучил предъявленный документ, в то время как его товарищ не сводил с них с Клариссой глаз, держа палец на спусковом крючке висящего через плечо автомата. Затем вернул пластиковую карточку Альберту.
— Все штатно, — сказал он низким и глухим голосом. — С энергией перебоев нет.
— Так могу я проверить показатели? Мне только нужно зайти на сайт с моим паролем. Wi fi же работает?
Охранник, пожав плечами, молча протянул ему телефон, сняв блокировку. В этом последнем оазисе цивилизации действительно все еще работало, и Альберт смог проверить основные параметры электроснабжения Гавани. Все было в норме, и графики свидетельствовали, что пик нагрузки пройден еще днем. С тех пор количество эвакуируемых и, соответственно, потребляемая мощность только снижались, что практически гарантировало от каких-либо неприятных сюрпризов в последний час. Он действительно хорошо сделал свою работу и полностью исполнил свой долг.
— Спасибо, — Альберт вернул телефон. — Да, все окей.
— Будете эвакуироваться сейчас? — охранник шагнул в сторону, пропуская их с Клариссой к служебному входу. Формально говоря, она не была сотрудницей Гавани и должна была становиться в общую очередь, но охранник не стал об этом вспоминать и вообще интересоваться ее документами. Альберт взял ее за руку и шагнул было вперед, но Кларисса осталась на месте.
— Ты так торопишься? — сказала она.
Альберт обернулся.
— Мы отбываем вместе, но все же это прощание, — повторила она слова песни. — Ты ведь понимаешь, что, войдя туда, мы расстанемся навсегда?
Они тщательно избегали обсуждать эту тему, и уж тем более не хотелось делать это при охранниках. Сам Альберт уже настроился на то, что сейчас пройдет быстрым шагом в камеру транспортировки, не давая себе времени задуматься, а эмоциям — нахлынуть и поглотить его. Долгие проводы — лишние слезы, перед смертью не надышишься и как там еще говорят. Но сейчас он резко поменял решение. Они так торопились сюда, потому что был риск не успеть. Но они успели, и у них все еще остается время. Ему вспомнился плакат из фильма «На берегу» — «У нас все еще остается время».
— Мы с женой отойдем пока, — сказал он охране. — Вернемся позже. Вы ведь нас пропустите?
— Да, если сами еще будем здесь, — ответил автоматчик. — Но сильно не задерживайтесь. Сами знаете, начинается последний час.
— Конечно, — кивнул Альберт и повернулся, чтобы идти, но охранник вновь окликнул его.
— Да? — обернулся Альберт уже с раздражением, не желая терять больше ни секунды.
— У вас часы есть? — спросил охранник. — Вы сказали — телефон сломан.
— Н-нет, — признал Альберт.
— Возьмите мои, чтоб не опоздать. Мне все равно уже без надобности, — охранник снял с запястья и протянул Альберту механические часы на широком ремешке, каких инженер не видел уже много лет. В его кругу общения все узнавали время по гаджетам, но военные и полиция до сих пор хранили верность механическим часам, полагая их надежнее любой электроники. И правильно, в общем-то, полагали.
— Спасибо, — сказал Альберт.
— Вам спасибо, — ответил охранник. — Без вас мы бы не смогли эвакуироваться, верно?
Они пошли прочь от Гавани. Эта площадь с ее брошенными машинами, очередями и трупами нарушителей, с ее постоянно повторяющимся предупреждением из динамиков, была явно не подходящим местом, чтобы провести их последние совместные минуты.
— Куда пойдем? — спросил Альберт. — Только далеко не получится, времени совсем мало.
— Давай все-таки проведаем тот ресторанчик, — припомнила Кларисса. — Он всего в пяти минутах быстрым шагом. Вдруг он все-таки работает? А мы так и не отметили восьмую годовщину.
Семь месяцев назад они решили, что, поскольку им так никогда и не удастся отпраздновать даже первую годовщину своего союза, они будут отмечать вместо лет месяцы. Четыре раза они ходили в рестораны, затем, когда из-за перебоев снабжения, обесценивания денег, проблем с безопасностью и эвакуации и клиентов, и самих работников заведения общественного питания стали закрываться — устраивали себе праздничный ужин дома, благо продуктовые пайки Альберта и кулинарное искусство Клариссы позволяли делать это ничуть не хуже. Последняя, восьмая «годовщина» приходилась на второй день после конца света. Никто, конечно, не мешал отпраздновать ее на два дня раньше, наплевав на календарные условности, но по молчаливому уговору они не стали этого делать. Оба слишком хорошо понимали, что никакого праздника бы не вышло, ибо каждая секунда этого внеурочного мероприятия слишком отчетливо подчеркивала бы, что оно — последнее. Проще было сделать вид, что все идет своим чередом и ничего особенного не происходит, как те герои Невила Шюта, поведение которых когда-то так удивляло Альберта.
— Вряд ли там внутри кто-то есть, — ответил Альберт на предложение жены, — но, может быть, остались какие-то съедобные закуски или напитки. Почему бы нет.