Точка возврата, часть 7

Час до конца света

Дверь с табличкой «ОТКРЫТО» действительно оказалась незаперта. Над головами мелодично тренькнул колокольчик. Никаких дежурных ламп, питаемых издыхающим аккумулятором, внутри не оказалось. Неяркий желтый свет исходил от нескольких десятков свечей, расставленных необычным образом — на полу вдоль стен, и озарял крохотный зальчик всего на шесть круглых столиков, уходивших двумя рядами к прилавку в глубине помещения, на котором тоже стояли свечи. И за этим прилавком сидел человек, который поспешно поднялся и вышел навстречу посетителям.

Ему было лет шестьдесят с чем-то, он был полноватый, круглолицый, лысеющий, и очень походил на классический образ шеф-повара из рекламы, хотя облачен был не в поварской халат и колпак, а в старомодный костюм-тройку с галстуком, ну и рекламные повара обычно все же моложе и веселее. Впрочем, сейчас этот человек тоже улыбался.

Час до конца света

— Добрый вечер, — сказал он, подходя к гостям. — Хотя, наверное, сегодня это не очень подходящее выражение... но все же постараемся сделать его добрым. Я так рад, что вы зашли. Я уже думал, никто не придет.

— Это ваш ресторан? — уточнил Альберт. — И он открыт?

— Никто в это не верит, — развел руками дядюшка Вилли — Я думал, в последние дни не будет отбоя от клиентов, идущих в Гавань, но все проходят мимо таблички «Открыто», даже не пытаясь дернуть за ручку. Да и, по правде говоря, сейчас на эту улицу вообще мало кто забредает, не то что в прежние времена. Все предпочитают улицы, где машины, даже когда на самих машинах уже не проехать... Мне кажется, я видел, как вы проходили мимо несколько минут назад, и я очень рад, что вы решили вернуться. Могу я спросить, вы отмечаете что-то необычное? Ну, не считая... — он подвесил окончание фразы в воздухе.

— У нас восьмая годовщина, — сказала Кларисса.

— О! Как это прекрасно! — воскликнул дядюшка Вилли. — Я вам завидую! Но... — он снова помрачнел, — тогда почему вы здесь, а не там? — он мотнул головой в направлении Гавани.

— Это не настоящая годовщина, — сказала Кларисса. — Это месяцы, а не годы.

— А, — печально кивнул дядюшка Вилли, — понимаю. Ну что ж, — он снова перешел к бодрому тону, — садитесь за любой столик, — он сделал приглашающий жест, обводя рукой свое заведение. Альберт опустился за ближайший столик, чтобы не терять даже нескольких секунд на хождение туда-сюда; Кларисса села напротив него. При виде чистой скатерти и блестящих столовых приборов у нее мелькнула привычная цивилизованная мысль, что после всех пережитых приключений надо бы как следует вымыть руки — но какое это теперь имело значение? На столике также стояли цветы в вазочке (очевидно, искусственные) и две негорящие свечи в подсвечниках. Дядюшка Вилли извлек зажигалку и галантным жестом запалил обе свечи.

— Что будете заказывать? К сожалению, спиртного предложить не могу, сами понимаете — зато есть безалкогольное красное вино! Настоящее французское, осталось всего две бутылки. Выбор горячих блюд сегодня, увы, также крайне ограничен — нет электричества. Хотя я могу пожарить вам мясо на углях. Но, если вы любите хорошо прожаренное, боюсь, нам может не хватить времени. Однако если вы предпочитаете с кровью...

— Нет уж, — мрачно произнесла Кларисса, — думаю, что крови на сегодня для меня достаточно. Да и вообще я мяса не ем.

— Подайте нам то, что можете подать быстро, — перебил Альберт. — Не тратя времени на приготовление.

— Хорошо. Тогда богатый выбор холодных закусок! К сожалению, не все из свежих продуктов, сами понимаете, как трудно их сейчас достать, да и хранить без холодильника, так что приходится использовать консервы, но, ручаюсь, вы практически не почувствуете разницы! Как насчет морепродуктов? Я уважаю заботу об экологии, — поспешно добавил он, — но боюсь, что она уже, в некотором роде, потеряла актуальность...

— Морепродукты годятся, — сказала Кларисса. — Да и мяса я не ем не из-за моральных принципов, просто для здоровья вредно. Хотя забота о здоровье уже тоже...

— Дайте нам что-нибудь побыстрее на ваш выбор, — снова поторопил Альберт.

— Хорошо. Тогда копченые угри, салат из кальмаров, сельдь под маринадом, канапе с лососем в чесночном соусе, маринованные грибы ассорти с луком, фаршированные баклажаны, салат из свёклы и грецких орехов с майонезом, салат из ананасов и груш, голландский яблочный пирог, пирожки с вишней, крем-брюле, кексы с изюмом и печенье с цукатами.

— Думаю, это слишком много для нас двоих, — оторопел Альберт.

— Так никто же не заставляет вас съедать все! — улыбнулся дядюшка Вилли. — Просто возьмите по кусочку от каждого. Все равно все это уже приготовлено. Я же говорю — я наготовил еды в расчете на поток клиентов, а никого, кроме вас, нет... и, вероятно, уже не будет.

Он принялся сновать от столика к двери за прилавком и обратно, начав с черной бутыли безалкогольного вина, которое ловко откупорил и разлил по бокалам, а затем принося все новые блюда.

— Зачем вы это делаете? — не сдержал любопытства Альберт, хотя и не хотел тратить время на беседы с посторонними. — Вы же понимаете, что деньги уже...

— Нет-нет, разумеется, сегодня все за счет заведения, — снова улыбнулся дядюшка Вилли, разгружая последний поднос.

— И вы знаете, сколько сейчас времени? — уточнил Альберт на всякий случай.

— Да, — кивнул ресторатор. — Осталось меньше часа, — Альберт ожидал продолжения «... но до Гавани отсюда пять минут», но вместо этого старик сказал: — Но вы не волнуйтесь, я никуда не спешу.

— Вы... — Альберт невольно понизил голос, — не собираетесь эвакуироваться?

— А зачем? — развел руками дядюшка Вилли. — Видите ли, для меня это был не лучший год. Жена умерла... она давно и тяжело болела... сын... подался в теплые края еще до Точки возврата. Когда стало окончательно известно про... эту дрянь, он сказал, что намерен провести последние полтора года своей жизни в тропиках, как всегда мечтал, а не в нашей, цитирую, «тоскливой заднице». Пассажирские авиарейсы тогда уже были отменены, он добирался на каком-то сухогрузе, который вообще не имел права брать на борт пассажиров... А потом — сами знаете, наверное. В тропиках началась резня, практически везде, во время хаоса там было особенно жарко... жарко в переносном смысле, а теперь уже стало и в прямом. Говорят, теперь они уже мало пригодны для жизни — глобальное потепление нас таки догнало, только отнюдь не из-за углекислого газа... Сын со мной больше так и не связывался. Я не знаю, где он и что с ним, жив ли он... но думаю, что это очень вряд ли. Так что у меня остался только этот ресторан, и я делал все, чтобы держать его на плаву до самого конца — и, честно говоря, горжусь, что мне это удалось, но начинать все сначала, тем более — раз за разом, как-то уже не хочется. Думаю, что я пожил уже достаточно, что мог сделать хорошо — сделал, что не смог — уже не исправлю, и сейчас как раз подходящий момент, чтобы поставить точку.

— Удивительно, как вам удалось поддерживать свой бизнес все это время, — сказала Кларисса.

— Помогали патрульные и охранники Гавани, в последнее время они были практически единственными моими клиентами. Но уже три дня не заходили даже они. Наверное, решили, что раз отрубился свет, то и мой ресторан тоже.

— А мародеры? — поинтересовался Альберт.

— Заходили ко мне позавчера. Я угостил их обедом. Сказали «спасибо» и ушли. Я думал, что придут снова, но они так и не пришли. Возможно, их кто-нибудь застрелил. Я рад, что моими последними клиентами стала такая приятная пара, как вы. Но, — спохватился он, — вам, наверное, надоела моя болтовня, и вы хотите остаться наедине. Не буду вам мешать, — он удалился и скрылся в двери за прилавком, очевидно, ведущей на кухню.

— Кажется, он решил, что мы тоже не собираемся в Гавань, — заметил Альберт.

— Он... — начала Кларисса, но перебила себя: — Выпьем за нас. Мы ведь для этого сюда пришли.

— Да, — согласился Альберт, поднимая свой бокал. — За нас. С годовщиной, любимая.

Они снова поставили бокалы на стол, и Альберт обвел взглядом многочисленную снедь, выбирая, с чего начать — он впервые почувствовал, что после всех событий этого вечера и впрямь изрядно проголодался. Но, едва он успел отправить в рот кусочек копченого угря, Кларисса, не притрагиваясь к еде, твердо сказала:

— Альберт, я остаюсь.

— Что? — едва не поперхнулся он.

— Я не буду эвакуироваться.

На сей раз он тщательно прожевал (не чувствуя вкуса), сглотнул и только потом произнес растерянным тоном: — Что ты такое говоришь? Ты что — наслушалась этого старика? Или той девицы с ее отцом? Но у нас же...

— Да, у нас другая ситуация, — кивнула она. — У тех людей этот год был несчастливым. У нас — наоборот. Самые счастливые восемь месяцев в моей жизни. Смысл, которого не было раньше. Помнишь? Это же твои слова. И если я войду в Гавань, этого больше не будет. Никогда. Мы больше не встретимся.

Альберт попытался что-то сказать, но Кларисса повысила голос:

— Ты прекрасно знаешь, что это так! Ты же помнишь обстоятельства нашего знакомства. Мы оба оказались в том месте совершенно случайно. Я — потому что заблудилась, потому что встала там, чтобы посмотреть карту, потому что мой мотор заглох именно тогда, а не раньше и не позже, потому что я поехала за яйцами, хотя погода мне не нравилась, и я хотела остаться дома, потому что мне вообще вдруг захотелось селедки под шубой, для которой нужны яйца... А ты — потому что тебя подрезал какой-то случайный придурок, и ты пропустил из-за него свой поворот. Каковы шансы, что все это снова сойдется?! Ни один из нас никогда не ездил той дорогой ни до, ни после. Мы жили в разных концах пятимиллионного города — и даже не самого города, а его предместий с противоположных сторон, никогда не бывали поблизости друг от друга, не могли пересечься по работе, никогда не встречались ни вживую, ни в интернете — хотя в интернете я бы вообще ни с кем не стала знакомиться... Это не повторится, Альберт. Не повторится больше никогда. Как только мы войдем в Гавань... это будет даже хуже, чем смерть. После смерти любимого хотя бы остается память. А ты ничего не будешь помнить обо мне, а я — о тебе. Мы снова вернемся... к бессмысленному существованию, даже не догадываясь, что альтернатива ему возможна, и не пытаясь ее искать.

— Ну вообще-то, — возразил Альберт, — раз это случилось один раз, значит, вероятность не нулевая, а значит, при бесконечном числе попыток рано или поздно должна реализоваться снова.

— А ты думаешь, у меня есть это бесконечное число попыток? Если бы я в тот день не осталась ночевать у тебя, то ночью сгорела бы в пожаре, который устроил тот наркоман.

— Может, и не сгорела бы. Там не все пострадавшие умерли.

— Вероятность, что сгорела бы, куда выше, чем у нашей новой встречи. Да и потом — ну, допустим, насмерть не сгорела бы, получила бы тяжелые ожоги. Даже получила бы из-за них право на досрочную эвакуацию. И решила бы — ну нафиг, зачем проходить эту пытку снова? Наркоман-то никуда не денется, даже несмотря на то, что он погиб и не эвакуировался — то есть даже как раз благодаря этому его мировая линия в прошлом останется неизменной, и пожар, соответственно, тоже. А предупредить себя никак нельзя. И я отказалась бы от эвакуации. Все равно бы отказалась, но только с ожогами на половину тела и без всяких шансов помочь тебе.

— Помочь мне?

— Ну да. Разве ты не понимаешь? Ты же сам объяснял мне всю эту мозголомную механику. Если я умру здесь, моя мировая линия в прошлом навсегда останется неизменной. И, значит, я снова окажусь на той дороге — точнее, так там и останусь в соответствующий момент восемь месяцев назад. И твои шансы встретить меня там резко возрастут. Понадобится уже один только подрезавший придурок. Я-нынешняя буду мертва и не буду больше ничего сознавать и чувствовать, но со мной-прошлой ты снова получишь эти восемь счастливых месяцев. Когда-нибудь... в какую-нибудь из попыток.

Альберт молчал. Удивительно, но такая мысль прежде не приходила ему в голову.

— Хотя, — добавила Кларисса, — мне, честно говоря, до сих пор непонятно, что же произойдет во всех остальных попытках. Если моя мировая линия останется прежней, а твоя изменится и не пересечется с ней, то что же будет с нашей совместной жизнью, которая должна остаться у меня и исчезнуть у тебя?

— Просто останется, как одно из значений волновой функции, но не то, к которому она схлопнулась, — ответил Альберт бесцветным голосом. — Примерно как опция в компьютерной игре, которую не выбрал пользователь. В коде она прописана, вместе со всеми своими последствиями, и останется там, но игрок ее не увидит. Потому что игрока Кларисса больше нет, а игрок Альберт пошел по другой ветви.

— Значит, будет так, — сказала Кларисса и принялась за салат из кальмаров. — Странно, почему-то никогда раньше не ела кальмаров. Вкусно.

Альберт тоже некоторое время молча жевал. Потом отложил вилку.

— Не думаю, что могу принять твою жертву, — сказал он.

— Не думай об этом, как о жертве, — ответила Кларисса. — Я сама не хочу, понимаешь? Не хочу возвращаться к той жизни, которая у меня была без тебя. Даже если мне удастся каким-то чудом избежать пожара. Я никогда не думала о самоубийстве. Мне даже какое-то время казалось, что я люблю Маркуса и счастлива с ним... ну, во всяком случае, если и не счастлива, то уж точно не несчастна. Что это и есть нормальная жизнь, которая будет у меня всегда, и претендовать на большее глупо. И, наверное, так и дожила бы в этой уверенности до старости, если бы не... все это. Но, получив большее, уже не хочется возвращаться к меньшему.

— Да, — согласился Альберт, — очень хорошо тебя понимаю. Симметрия же, — печально улыбнулся он. Это было их любимое слово, когда они хотели подчеркнуть очередное сходство во взглядах и чувствах.

— Ты ведь сам говорил, — продолжала Кларисса, — я... моя мировая линия там, в прошлом... это не будет зомби, ты не заметишь никакой разницы, когда снова с ней встретишься... через сто или тысячу лет, или когда там. И ничего не будешь помнить про то, что я...

— Вот именно, — мрачно перебил Альберт. — Я ничего не буду помнить, в этом-то все и дело. Я бы, может быть, согласился ждать новой встречи с тобой тысячи лет — понимаю, звучит, слишком романтично, поэтому и говорю «может быть» — тысячи лет, в которых не будет ничего, кроме одной и той же работы на Гавань. Если бы я хотя бы знал, ради чего прохожу этот цикл снова и снова. Но я не буду ни знать, ни догадываться. Нам вроде как подарили бессмертие — но какой в нем смысл, если мы ничего не помним? Может быть... может быть, на самом деле это вовсе не первый цикл, как мы все почему-то думаем. Может быть, я прохожу через это уже в тысячный или в миллионный раз. И мне миллион лет, но я помню из них только первые 35 — а пройдя в очередной раз через Гавань, снова буду помнить только 34. Тогда чем мое бессмертие отличается от твоей смерти? Только тем, что с каждой итерацией нас, живых, остается все меньше за счет тех, кто не дожил до очередной эвакуации и чьи мировые линии навсегда застыли? Но мы даже этого не в состоянии обнаружить. Пока в силу все тех же вероятностей, которые рано или поздно реализуются, весь мир не наполнится одними лишь квантовыми призраками, и эвакуироваться не станет просто некому... — он взял ее за руку. — Я понимаю, что тепло твоей кожи ровным счетом ничего не доказывает. Но мне хочется верить, что ты не призрак.

— Не призрак, — ответила она и погладила его по щеке, ощутив кончиками пальцев пробившуюся за день щетину. — Я мыслю, следовательно, существую... пока еще. Но, конечно, моя оставшаяся в прошлом копия говорила бы то же самое. Наверное, наука тут бессильна что-либо доказать. Остается только верить.

— И вся эвакуация основана на вере, — кивнул Альберт. — Вере в то, что это работает. Ты была права, когда говорила это. Я по-прежнему не думаю, что это сознательный обман, но... чем больше я об этом думаю, тем больше прихожу к выводу, что это всего лишь теория... точнее, даже хуже — всего лишь интерпретация теории. Нам сказали, что мы возвращаемся на год в прошлое, и мы поверили. А может, мы просто умираем, исчезаем вместе с нашими телами, а в прошлом по записанной в Точке возврата матрице создаются наши копии. Кто может проверить? Кто может сказать, что это не так, если ни мы, ни они, ни какие-либо внешние наблюдатели ничего не будут помнить? Аналогии с восстановлением из старой записи в игре хороши, только пока мы не вспоминаем, что персонаж игры — это не сам игрок. Что игрок существует во внешнем по отношению к игре и персонажу мире, и там его существование, его личность, его память последовательны и непрерывны.

— Ты не задумывался об этом раньше? — тихо спросила Кларисса. — Мне-то как раз приходили такие мысли, но я гнала их от себя, видя, как ты уверен в эвакуации — а ты все-таки технарь, не то что я, гуманитарий.

— Наверное, боялся задумываться. Да и, учитывая альтернативу... И тебя не хотел лишний раз смущать. Но теперь, после твоих слов... в общем, если ты остаешься, то я тоже. Симметрия, так уж симметрия.

Кларисса немного помолчала.

— Честно говоря, я так рада, — сказала она. — Это же неправильно, да? Мне следовало бы тебя отговаривать, чтобы ты жил дальше... ну, по крайней мере, если есть хоть какой-то шанс... а я радуюсь, что мы будем вместе до конца. Мне бы очень не хотелось встречать последнюю минуту одной. Я жуткая эгоистка.

— Я тоже эгоист, — заверил ее Альберт. — Иначе не готов был бы сменять бесконечные годы общественно полезной работы на несколько минут личного счастья.

— Попробуй эти баклажаны, — сказала она. — Жаль, что мы не были здесь раньше. Надо было бы узнать у дядюшки Вилли рецепт начинки.

— Раньше бы он, наверное, не сказал, — улыбнулся Альберт. — Заявил бы, что это фирменный секрет. Ладно, давай съедим по кусочку от каждого блюда, чтобы сделать ему приятное, допьем вино и пойдем. Я бы все-таки не хотел встретить конец света за набиванием желудка и пропустить все шоу. Небо в последние минуты обещает быть интересным.

Через несколько минут они поднялись из-за стола.

— Спасибо, дядюшка Вилли! — крикнула Кларисса в сторону кухни. — Все было очень вкусно!

Старик показался в дверном проеме.

— Уже уходите?

— Да, — ответил Альберт. — Посмотрим на зрелище, какое бывает раз в десять миллиардов лет. Думаю, вам тоже стоит на это взглянуть. Новых клиентов уже точно не будет, осталось 25 минут.

— Нет, — проворчал старик. — Я останусь со своим рестораном. Наверное, это странно звучит, словно я говорю о живом существе, но в последние месяцы он был для меня всем — и семьей, и другом, и смыслом жизни, и я не хочу его бросать.

Они снова пошли к Гавани, ибо ближайшая большая площадь, где дома и деревья не загораживали небо, находилась там. Когда они вышли на площадь, к Гавани все так же тянулись очереди (ставшие, впрочем, короче), и голос из репродукторов все так же повторял свою мантру, однако Альберт издали заметил, что тех самых «правоохранителей, имеющих право стрелять на поражение», уже не было видно. Однако люди в очередях, вышколенные, очевидно, предыдущими примерами кары за неповиновение, все еще покорно соблюдали установленный порядок. «Времени хватит всем! — повторяли репродукторы. — Оснований для паники...»

Внезапно раздался низкий свист, а затем оглушительно грохнуло. Площадь содрогнулась от удара. Над крышей Ледового дворца поднялся грибообразный клуб огня и черного дыма, а в следующее мгновение прожектора погасли, погрузив площадь во тьму, которая, несмотря на полную луну, после яркого электрического света казалась непроглядной — и в этой тьме лишь продолжали свой последний отсчет цифры на табло.

Репродукторы тоже смолкли, зато во мраке зазвучали многоголосые крики ужаса и паники, кто-то, похоже, бросился бежать, не разбирая дороги, спотыкаясь о чемоданы и трупы, налетая на брошенные машины. Но уже через несколько секунд прожектора вновь включились тремя каскадами один за другим, и динамики продолжили про «стрелять на поражение в лиц, препятствующих нормальному проведению эвакуации».

— Ракета, — спокойно прокомментировал Альберт, мягко сжимая руку Клариссы. — Зацепили подстанцию, но автоматика переключилась на резерв. Похоже, самоделка вроде тех, которыми арабы обстреливали Израиль.

— Интересно, что там сейчас, — нервно усмехнулась Кларисса, пальцы которой все еще дрожали.

— Ты не знаешь? Евреи закончили эвакуацию всех своих, включая ультраортодоксов, еще неделю назад. После чего арабы взорвали построенные ими Гавани — и вообще практически всё, построенное ими с 1948 года — пляшут на обломках с палестинскими флагами и ждут, когда Аллах заберет их в рай. По крайней мере, такими были последние видео с дронов.

— Думаешь, это тоже были мусульмане?

— Понятия не имею. Знаю только, что это были идиоты.

Тем временем, несмотря на восстановление электричества, ситуация на площади радикально изменилась. Очередей и порядка больше не было. Кое-кто, обуянный паникой, продолжал и при свете прожекторов бежать прочь от Гавани, но абсолютное большинство все еще остававшихся снаружи, наоборот, ломанулись внутрь, штурмуя входы беспорядочной толпой, остервенело расталкивая и топча друг друга.

— Homo sapiens sapiens, — проворчал Альберт. — Все-таки Невил Шют был о них слишком хорошего мнения.

Справа снова надрывался детский плач.

— Шарлотту разбудили, недоумки, — сказала Кларисса. — А знаешь что — давай отвезем ее к дядюшке Вилли, пока сюда еще что-нибудь не прилетело?

— А давай, — неожиданно согласился Альберт. — Глядишь, тут за это время как-то угомонятся.

Пятнадцать минут до конца света

Колокольчик снова звякнул у них над головами. Дядюшка Вилли сидел за оставленным ими столом, заставленным все той же снедью, и ел крем-брюле. Перед ним стояла его последняя бутылка безалкогольного вина, оставленная, вероятно, для последней минуты.

— Снова вы? — его брови поднялись в радостном удивлении.

— Похоже, мы все же не последние ваши клиенты, дядюшка Вилли, — сказала Кларисса, вкатывая коляску со все еще плачущим младенцем внутрь. — Ее зовут Шарлотта. Мы нашли ее на улице. К сожалению, сами мы не умеем заботиться о детях, но тут есть молоко и... подгузники. Вы не возражаете, если мы оставим ее у вас?

— Нет, — улыбнулся старик, поднимаясь. — Сказать по правде, я всегда хотел иметь внучку. Надеялся, что Арни, то есть мой сын, подарит мне ее, но он был, как это теперь называется, child free — учитывая, как оно в итоге сложилось, наверное, оно и к лучшему... Но вот... хотя бы напоследок... Шарлотта, значит? Подходящее имя для внучки кулинара, почти как шарлотка, хе-хе... Ну не плачь, маленькая, иди к дедушке. Ничего, я еще помню, как менял подгузники Арни. Это не ракетная наука. И не квантовая физика.

Девять минут до конца света

Когда они снова вышли на площадь, ситуация там опять переменилась. Прожектора горели, цифры отсчета сменялись и голос из репродукторов звучал, но ни очередей, ни хаотичной толпы уже не было. Все входы в Гавань, включая служебные, стояли нараспашку, и перед ними лежали тела задавленных и растоптанных, но все оставшиеся в живых уже прорвались внутрь. Впрочем, с разных сторон то тут, то там к этим входам еще бежали поодиночке последние запоздавшие, но и их становилось все меньше. Последним, хрипло пыхтя, через площадь пробежал здоровенный лысый негр, волокший туго набитый чемодан. Объяснить ему, что это глупость, было уже некому, так что он скрылся в черном зеве входа вместе со своей ношей.

А затем на площадь из улиц и переулков стали выходить другие люди. Они никуда не спешили. Они шли поодиночке, небольшими группами или парами, держась за руки, как Альберт и Кларисса. В сторону Гавани они практически не смотрели — разве что бросали периодические взгляды на табло, где продолжали сменяться цифры, но в основном они глядели на небо, где сияла полная луна, казавшаяся тусклой из-за засветки, создаваемой прожекторами. Некоторые принесли с собой темные очки и закопченные стеклышки, чтобы смотреть на луну, когда она станет яркой как солнце. Альберту все это напомнило зрителей, собирающихся смотреть праздничный салют — разве что пришедших на площадь сейчас было намного меньше.

На табло высветились нули — а затем, словно осознав свою неуместность, погасли. «Оснований для паники нет», — в последний раз объявил голос и тоже смолк. Затем отключились прожектора.

Но больше ничего не происходило. Над площадью, наконец погрузившейся во мрак точно так же, как и весь остальной город — как и вся ночная сторона планеты — сияли в безоблачном небе звезды, теперь хорошо различимые, и луна, больше не казавшаяся тусклой, но и не более яркая, чем обычно в полнолуние (разве что чуть-чуть, из-за приближения Земли к Солнцу, но к этому все уже успели привыкнуть). Среди зрителей послышались перешептывания.

— Что такое? — спросила Кларисса. — Конец света отменяется?

Она, конечно, знала, что это не так, и не может быть так, но...

— Таймер был настроен с небольшим упреждением, — пояснил Альберт. — Всегда лучше иметь в запасе дополнительную пару минут.

— Что можно сделать за две минуты? — вздохнула она.

— Например — добежать до Гавани. Установки внутри все еще работают.

Кларисса насмешливо хмыкнула.

— Ну тогда — хотя бы вот это, — он крепко обнял ее и прижал к себе.

Две минуты до конца света

Они снова смотрели в небо, держась за руки. Внезапно луна вспыхнула, с каждой секундой становясь все ярче. Небо из угольно-черного на глазах сделалось пронзительно-синим. И — когда потоки заряженных частиц невиданной прежде силы врезались в магнитное поле Земли, снося последние спутники, сдувая слой за слоем атмосферу — в этой синеве по всей ее ширине заплескались и зареяли, ярко переливаясь всеми оттенками, зеленые, желтые, красные, оранжевые, голубые ленты невиданного в этих широтах, да и вообще в истории, полярного сияния.

— Как красиво! — восхищенно сказала Кларисса, крепко сжимая пальцы Альберта.

Точка возврата, часть 7

Report Page