Точка возврата, часть 5
— Альберт! — взвизгнула она. Но, не успел Альберт дернуться, как снизу в подбородок ему уперся ствол первого копа.
— Не рыпайся, инженер, — процедил тот, — а не то грохну за сопротивление полиции. Мы вообще могли сделать это сразу, и нам бы ничего не было. Все шишки уже свалили, мы последний патруль в этой части города. Но мы же не убийцы, мы, типа, служители закона... если нас не провоцировать. Поэтому просто не дергайся. Мы немного развлечемся, а потом катите себе в Гавань. Все равно через три часа ни она, ни ты ничего не будете об этом помнить, так что какая вам разница?
— Во-во, — поддержал его Дэн, обращаясь уже к притиснутой к багажнику Клариссе, — Ни беременности, ни прочей херни. Ты даже снова станешь целкой, если, конечно, была ею год назад, — осклабился он.
— Вы и сами ничего не будете помнить, — сделал безнадежную попытку Альберт.
— Угу, — кивнул первый коп. — Снова станем образцовыми защитниками порядка. Никаких моральных терзаний. Но это не помешает нам получить удовольствие здесь и сейчас. А теперь повернись, я надену наручники, чтобы ты не играл в героя, — велел он Альберту, снова разворачивая того лицом к багажнику.
— Наручники — это хорошая идея, — продолжал лыбиться второй, рассудив, что лапать жертву одной рукой, держа на весу пистолет в другой, не очень удобно. — Тебя они возбуждают, крошка?
— Идиоты! — крикнула Кларисса. — У меня...
«У меня СПИД!» — хотела сказать она, но тут же поняла, что это не сработает. Во-первых, они не поверят этой слишком уж заезженной уловке, а во-вторых, если и поверят, скажут — да нам пофиг, хоть бубонная чума, через три часа мы снова будем здоровы! «У меня менструация»? Скорее всего, их и это не остановит. Дэн смотрел на нее с глумливым ожиданием — ну-ну, что ты там еще придумала?
— У меня х.й! — выпалила Кларисса, впервые в жизни произнеся подобное слово. Доселе в тех редких случаях, когда ей приходилось упоминать половые органы, она пользовалась латинскими названиями.
— У тебя их сейчас будет целых два! — заржал Дэн.
— Придурок, я не женщина! То есть, женщина только по документам! И меняла я их вовсе не из-за брака! Я трансгендер, мое имя при рождении Карл! Это все, — она провела рукой вдоль лица и фигуры, — гормональная терапия и пластика! Сиськи силиконовые! А там у меня член еще побольше ваших! Хотите стать пидорами?
— Разве трансгендерам не отрезают все их прежние причиндалы? — усомнился первый коп. Застегнув наручники на запястьях Альберта, он больше не считал того угрозой и теперь во все глаза уставился на Клариссу.
— Совсем не обязательно, — авторитетным тоном ответила та. — Трансгендеры, которые раньше были женщинами, даже детей рожают. Можете посмотреть в интернете... ах да, он не работает.
— А как же твой муж, или кто он тебе там? — недоверчиво спросил Дэн.
— Он «би». Его такое только возбуждает. Но вас-то нет?
Дэн хмыкнул:
— Возбуждать не возбуждает, но глянуть на такое прямо-таки любопытно... если, конечно, ты не врешь.
— Ну смотри, если никогда члена не видел, — пожала плечами Кларисса и расстегнула пуговицу, а затем молнию на джинсах. Дэн отступил на шаг назад; все еще направляя пистолет в сторону ее головы, но смотрел он — как и его вытянувший шею напарник — уже не на ее лицо, а на ее промежность. Поскольку его собственная тень загораживала свет прожектора броневика, он достал левой рукой фонарь и посветил туда.
Кларисса приспустила джинсы, одновременно засовывая большие пальцы обеих рук в трусы, и нарочито медленным движением профессиональной стриптизерши (коих никогда в жизни не видела) потянула вниз и их тоже. Дэн, который был выше ее ростом почти на голову, даже нагнулся, чтобы лучше видеть. Его фонарь освещал ее занятые трусами руки, так что никакой угрозы с ее стороны ни он, ни его заинтересованно следивший за той же сценой товарищ не ожидали.
И тут Кларисса резко и сильно боднула Дэна головой в лицо. Он охнул, и его палец нажал на спуск — не столько, вероятно, сознательно, сколько рефлекторно. Грохнул выстрел, но там, куда смотрел ствол, головы Клариссы уже не было. В следующий миг она вцепилась обеими руками в его кисть, пытаясь вырвать пистолет. Дэн выл от боли в расплющенном носе и все еще плохо соображал; фонарь он бросил, но вместо того, чтобы задействовать левую руку для борьбы, прижал ее к лицу, и сопротивлялся скорее пассивно. Кларисса знала еще от когда-то просветившего ее Маркуса, что нельзя вырывать заряженный пистолет, держась за ствол, потому что при выстреле кожух-затвор ходит туда-сюда — так что сосредоточила усилия на рукоятке, одновременно царапая ногтями запястье и пальцы врага. В процессе борьбы, продолжавшейся несколько секунд, Дэн выстрелил еще трижды (все пули, разумеется, ушли куда-то в ночное небо), а затем Кларисса случайно нажала на защелку, удерживающую магазин, и тот выпал из рукоятки на землю. В следующий миг ей удалось сорвать с рукоятки мизинец Дэна и выгнуть его под неестественным углом. Послышался хруст, Дэн выпустил оружие и вырвал свою кисть из ее потных пальцев. Кларисса тут же перехватила пистолет, наставляя на него, но Дэна, отступившего на пару шагов назад, это, похоже, даже не испугало (возможно, потому, что он считал оружие уже не способным стрелять). Он лишь ныл, сглатывая кровь, текущую по лицу, и держа на весу пострадавшую руку: «Зука, ды бде дос зломала! И палец...»
— Эй! — гаркнул первый коп. — Посмотри-ка сюда! — он уже несколько секунд как мог бы выстрелить в Клариссу, но в его планы все еще не входило лишать себя удовольствия, поэтому его ствол смотрел не на нее, а в переносицу Альберта, который успел уже снова повернуться лицом к нему и спиной к багажнику. — Положи пушку, или я разнесу ему башку!
Что-то негромко щелкнуло, но этот звук исходил не от пистолетов.
— Это ты посмотри сюда, придурок, — сказал Альберт. — Посмотри на мои руки.
Полицейский, на всякий случай шагнув назад, чтобы не попасть в ту же ловушку, что и его товарищ, перевел взгляд вниз. За то время, что его внимание было отвлечено Клариссой, Альберт успел вытащить скованными за спиной руками зажигалку, которую, хотя и не курил (как и Кларисса), на всякий случай всегда таскал в кармане брюк. Когда коп обыскивал его, то не счел этот предмет опасным и подлежащим конфискации. И вот теперь Альберт держал горящую зажигалку прямо над пробитой в багажнике дырой.
— Этот багажник полон бензина из пробитой канистры, — сказал он. — Ты бы и сам мог его учуять, если бы думал головой, а не головкой. Если я сейчас выпущу зажигалку, мы все взлетим на воздух. Я могу сделать это по своей инициативе, или потому, что ты выстрелишь в меня — эффект будет одинаковый.
— Ладно, ладно, — примирительно произнес коп, лишь теперь осознавший, что и в самом деле чувствует запах бензина. — Погаси эту штуку, и мы договоримся, — он демонстративно отвел пистолет в сторону. — Мы все просто хотим в Гавань, так? Никому из нас нет нужды умирать.
— Положи оружие и ключи от наручников на землю, и можете валить, — сказал Альберт.
— Пешком, — хищно добавила Кларисса, продолжая целиться в Дэна. — Броневик оставите нам.
— Ладно, ладно, — вновь пробормотал первый коп, доставая из кармана ключ от наручников, а затем — не положил его вместе с пистолетом на асфальт, как велел Альберт, а отбросил оба предмета куда-то вбок, в темноту, чтобы, очевидно, противники не могли подобрать их быстро. Тут же, впрочем, он быстро поднял руки над головой, показывая — все, все, я уже не опасен!
В этот же миг Дэн сорвался с места и рванул к броневику, решив, очевидно, что теперь каждый сам за себя. Кларисса нажала на спуск. Она стреляла впервые в жизни, но промахнуться с трех шагов в широкую спину полицейского было невозможно. Чего, однако, она по неопытности не учла, так это отдачи. Пистолет 44 калибра резко рвануло вверх, едва не выбив из ее руки, и последняя пуля, остававшаяся в стволе после отсоединения магазина, ушла не в спину Дэна, защищенную бронежилетом, а намного выше — в основание его черепа, где и образовала кровавый кратер, разметав в стороны обломки кости и ошметки мозга. Тело шумно рухнуло в темноту, ниже луча прожектора.
— Всё, всё! — повторял единственный оставшийся полицейский, пятясь назад с поднятыми руками. Кларисса нагнулась, пытаясь отыскать во мраке, едва рассеиваемом задними огнями «фольксвагена», на асфальте выпавший магазин, но прежде, чем ей удалось это сделать, коп добрался до двери броневика, оставленной Дэном открытой, и проворно заскочил внутрь, захлопывая дверь за собой. Альберт понял, что сейчас он отъедет на несколько метров назад и откроет огонь из пулемета. Однако Альберт уже рассмотрел то, на что коп, все время стоявший спиной к своей машине и к тому же не смотревший вниз, не обратил внимания — ручеек бензина, вытекавший из пробитого багажника, не только тек в сторону броневика, но и уже добрался до его переднего колеса.
— Кларисса, беги влево и падай! — крикнул Альберт, делая прыжок вперед, а затем, присев на корточки со скованными за спиной руками, поджег зажигалкой этот ручеек на асфальте. Пламя побежало вперед к броневику и назад, ко все еще более близкому «фольксвагену». Альберт отчаянно метнулся вправо, споткнулся о бордюр и покатился по газону, отделявшему проезжую часть от протянувшихся вдоль набережной домов.
Жахнуло.
Столб огня высоко взметнулся над останками «фольксвагена», подбрасывая вверх крышку багажника — которая. перевернувшись в воздухе, с глухим лязгом упала на асфальт. Брызнули шрапнелью осколки последних остававшихся целыми стекол и еще какие-то мелкие обломки. Обдающая жаром волна прокатилась над вжавшимися в землю Альбертом и Клариссой. Броневик, ревя дизельным мотором, катился задом прочь; его левое переднее колесо пылало по всему периметру.
Когда Альберт, наконец, решился поднять голову из пожухлой травы (к счастью, оказавшейся слишком влажной, чтобы загореться), броневика уже не было ни слышно, ни видно — очевидно, ему все же удалось укатить прочь, несмотря на горящую шину. Черный остов «фольксвагена» продолжал полыхать, но взрываться там было уже нечему.
Вдали за мостом все еще горел вертолет.
— Кларисса, ты как? — крикнул Альберт.
— Вроде в порядке, — донеслось от самого парапета, — только пистолет потеряла. Кажется, он под решеткой проскользнул и в реку свалился.
— Черт с ним, тут где-то еще один валяется. Но главное — ключ от наручников найти.
Подошла Кларисса, по широкой дуге обойдя охваченный огнем автомобиль и лежащий рядом труп Дэна, который тоже уже горел. Вся ее одежда была в грязи, а джинсы по-прежнему расстегнуты.
— Застегнись, — сказал Альберт, неуклюже поднимаясь со скованными руками.
— Ох... да, — она подтянула и застегнула джинсы. — Даже и забыла... так бы и шла до самой Гавани... Вот ведь скоты! И ведь это же были настоящие полицейские? Не переодетые бандиты?
— Думаю, — мрачно сказал Альберт, — и военные в вертолете тоже были настоящие. Управлять такой штукой может только профессионал, в компьютерных играх этому не научишься. А кроме того, даже если на каких-то аэродромах и бросили сами вертолеты, не выведя их из строя, то уж по крайней мере не оставили бы ключи от них в общедоступном месте. Это ж надо было специально постараться — «уважаемые мародеры, все замки открыты, все защиты отключены, пройдите, пожалуйста, туда-то...» Нет — эти парни просто решили использовать свой последний шанс сделать то, к чему их готовили всю жизнь. Пострелять по реальным целям, а не по мишеням на полигоне.
Брошенный пистолет они нашли при свете пламени почти сразу, а вот с ключом от наручников вышла проблема. Его нигде не было, и Альберт не мог припомнить, чтобы слышал, как он звякнул при падении — а хуже всего было то, что возле тротуара находилась решетка водостока, и у Альберта возникло подозрение, быстро перераставшее в уверенность, что ключ упал именно туда. Он даже заикнулся было: «Ладно, мы только теряем время на бесполезные поиски, пошли так...», то Кларисса решительно возразила: «Тебя пристрелят еще на подходе к Гавани, как только увидят наручники, и меня заодно — решат, что ты сбежал из тюрьмы с моей помощью», и продолжила ползать на четвереньках по газону, переворачивая каждую былинку. И в конце концов ей действительно удалось обнаружить под каким-то сухим листом маленькое металлическое колечко со штырьком, в котором она, никогда прежде не видевшая, как выглядит ключ от наручников, даже не сразу опознала искомое. Но это было именно оно, и минуту спустя Альберт уже разминал освобожденные запястья. Затем он достал из кармана рубашки телефон, чтобы проверить время и заодно посмотреть загруженную когда-то карту, но оказалось, что телефон разбился при падении. Телефон Клариссы и вовсе остался в машине.
— Ладно, — констатировал Альберт, — у нас в запасе еще, надо полагать, почти три часа. За это время мы должны успеть даже пешком. Идем.
Два с половиной часа до конца света
Электричества, похоже, не было уже нигде. Город освещали только полная луна, которая поднималась все выше, и зарево пожаров, которых становилось все больше. Река давно осталась позади, но Альберт и Кларисса, ориентируясь главным образом по луне и табличкам, которые удавалось рассмотреть в ее свете, выбрались, наконец, из лабиринтов старого города и углубились в район новой застройки с высотными домами. Улицы здесь были прямыми, но дышать было тяжело из-за едкого запаха гари — пожаров в этих домах было особенно много, как в силу самого обилия квартир, так и потому, что огонь, вспыхнувший в одной из них, с легкостью перекидывался на соседние. Если пламя разгоралось на нижних этажах, то шахта лифта превращала все здание в вытяжную трубу. Иные улицы напоминали натуральный ад — огонь пылал по обеим сторонам, обдавая жаром даже на середине, сверху сыпались или плавно опускались какие-то мелкие горящие обломки и клочки вперемешку с пеплом, дым затмевал луну, а густой смог не позволял разглядеть ничего, кроме багрово-черного марева, дальше нескольких десятков метров. Идти через такие места без противогаза, а лучше — полного пожарного комбинезона, было бы самоубийственной идеей, так что их приходилось обходить, делая очередной крюк.
— Не пойму, откуда столько пожаров, — сказала Кларисса. — Раз ни электричества, ни газа больше нет — а в новых районах газа и вовсе никогда не было — и никаких каминов и печей в этих домах нет тем более.
— Ну как — свечи, — ответил Альберт, — а кому-то, возможно, и вовсе хватило ума разводить костры в ванной или на лестничной клетке, чтобы приготовить пищу. Но это, скорее, в предыдущие дни. Сейчас из этих домов уже все должны были эвакуироваться, так что это, скорее всего, поджоги.
— Кому нужно поджигать брошенные здания, которые и так исчезнут через несколько часов?
— Пироманам. Город сейчас рай для них... как и для всяких прочих извращенцев.
Они даже увидели одного из таковых. Какая-то темная фигура выбежала из подъезда одного из домов и уставилась на окна горящих квартир наверху — но, заметив Клариссу и Альберта (особенно, очевидно, Альберта, который демонстративно шагал с пистолетом в руке), побежала, пригибаясь, прочь.
На тротуарах и проезжей части все чаще попадались трупы — уже отнюдь не только собак. Большинство мертвецов имели пулевые раны и лежали в лужах крови, нередко уже засохшей; было уже невозможно определить, кто из них — застреленные патрулями бандиты и мародеры, а кто — жертвы таковых. Но некоторые, вероятно, умерли, надышавшись угарным газом, или еще от каких-то причин, вплоть до сердечных приступов — никакие медицинские службы давно уже не работали. Единственная помощь, которую могли оказать больным в последнее время — это досрочная эвакуация в ту эпоху, когда они еще были здоровы... или, по крайней мере, более здоровы, чем сейчас. Но если в предыдущие дни еще оставались машины «скорой помощи», доставлявшие больных в Гавани вместо закрывшихся больниц, то теперь уже не было и их. Сами Гавани стали последними островками, где (как, по крайней мере, надеялся Альберт) все еще существовали власть и порядок. За их пределами люди, все еще остававшиеся в городе — как, очевидно, и по всей планете — были предоставлены сами себе.
Кларисса обратила внимание на мертвую женщину, которая лежала поперек тротуара, все еще прижимая к себе ребенка — мальчика лет четырех. Через весь ее лоб тянулась темная трещина, но крови заметно не было. Очевидно, причиной смерти стало падение с высоты.
— Выпрыгнула, спасаясь от огня? — предположила Кларисса, посмотрев наверх. Под самой крышей дома, на двадцать четвертом, кажется, этаже, из окон вырывалось пламя.
— Вряд ли, — Альберт брезгливо повел носом; дух разложения чувствовался даже сквозь запах гари. — Они здесь лежат уже дня два. Никакой пожар не мог бы гореть так долго. Признаков насилия вроде не заметно, она полностью одета, так что, скорее всего — самоубийство.
— Не «само», — возразила Кларисса; они шагали дальше, оставив мертвецов позади. — Она убила еще и своего ребенка. Это-то зачем?! Могла доставить его в Гавань, а уж потом делать с собой что угодно. А у него бы год назад снова была мама... ведь так?
— Наверное, она была из тех, кто не верит в эвакуацию. Кто считает, что в Гаванях людей просто сжигают электрическим разрядом, — усмехнулся Альберт.
— Даже если так — лучше уж разрядом! Мальчик наверняка вопил от ужаса, пока летел с такой высоты. И не факт, что умер сразу после удара. Мог еще мучиться, лежа с переломанными костями под трупом матери... Да и, в любом случае — можно же и без разряда, и без прыжков с крыши! Просто дождаться, пока... — Кларисса кивнула на небо, хотя Немезида вместе с Солнцем находилась уже ниже горизонта. — Это же будет безболезненно? Так быстро, что мы ничего не успеем почувствовать.
— Не мы, а те, кто останется, — строго уточнил Альберт. — Но, в общем, да. На освещенной стороне — просто мгновенная вспышка и все. Которая ослепит и сразу же сожжет любого наблюдателя. Ночная сторона продержится чуть дольше. Земля прикроет ее от первой волны — излучения, распространяющегося со скоростью света. Еще можно будет увидеть, как ослепительно ярко засияет в этом свете Луна, и даже пару минут любоваться этим зрелищем. Но потом фронт основной волны — плазма температурой в миллионы градусов — доберется и сюда. Картина будет чуть отличаться в зависимости от того, какая из моделей окажется верной — кинетический взрыв или гравитационный коллапс — но итог для всех земных форм жизни будет один.
Они пошли мимо большой заброшенной стройплощадки, посреди которой торчал, словно изъеденный кариесом обломок гнилого зуба, недостроенный небоскреб. Рядом с ним по-прежнему возвышался кран, под стрелой которого покачивалась на ветру так никогда и не донесенная до цели бетонная плита, а на заборе вокруг все еще красовались пыльные плакаты «Строительство ведет компания... Приносим извинения за временные неудобства.» Ниже был указан запланированный срок окончания строительства — два месяца после конца света.
— Я слышал, — добавил Альберт с усмешкой, — что какие-то безумные астрономы решили остаться только для того. чтобы в последние секунды своей жизни узнать, кто же из них был прав в споре насчет моделей. Но это, скорее всего, байки.
— Может, и не байки, — возразила Кларисса. — Только представь себе — год за годом, цикл за циклом терзаться этим вопросом и всякий раз возвращаться обратно, так и не узнав ответа. Прямо буквальное воплощение мифа о Сизифе. И даже хуже, потому что для Сизифа камень был лишь навязанной ему обузой, а не его собственной мечтой. А для них ведь этот вопрос, наверное, самый важный? Вершина их научной карьеры?
— Ну, в общем... в каком-то смысле... — пробормотал Альберт. — Знаешь, я, конечно, осуждаю ту женщину, которая убила своего ребенка — но если бы мне в его возрасте сказали, что я навсегда останусь четырехлетним, меня бы это очень сильно расстроило.
— Все дети хотят повзрослеть, а взрослые жалеют, что не могут вернуться в детство, — усмехнулась Кларисса. — Люди не умеют ценить того, что имеют.
— Вот как раз я — нет, — возразил Альберт. — Я всегда оценивал детство адекватно — и тогда, и сейчас. Это вовсе не пора беззаботного счастья. Ребенок бесправен и слаб, все его возможности крайне ограничены, его может обидеть кто угодно и никто не воспринимает всерьез.
— Пожалуй, соглашусь, — кивнула Кларисса. — Хотя меня никто особенно не обижал. И уж тем более не было всяких ужасов типа сексуальных домогательств, которым, если верить статьям из интернета, подвергается чуть ли не каждая третья девочка. Просто мое детство было... скучным. Я как-то прежде тебе о нем не рассказывала, не потому, что мне было что скрывать, а потому, что и рассказывать-то нечего. Мои родители честно исполняли все положенные обязанности, у меня были и игрушки, и книжки, и поездки на море — раз в год на неделю в августе, перед началом занятий... помню, как мне всегда отравляла эти поездки мысль, что каникулы кончаются... но для них это были именно обязанности. Словно после каждого устроенного мне развлечения они доставали из сейфа официальный бланк «Форма №1248-Б. Список обязательных регламентных работ с изделием «Кларисса», тип: ребенок, подтип: девочка», находили в списке соответствующий пункт — скажем, «Сводить Изделие в «Диснейлэнд»» — и с наслаждением его вычеркивали. С гораздо бо́льшим наслаждением, чем от самого́ мероприятия... Когда мне исполнилось шестнадцать, они, видимо, вычеркнули последнюю строчку, с чувством исполненного долга пожали друг другу руки и развелись. Наверное, я в первую очередь поэтому никогда не хотела иметь собственных детей... В общем, если мое детство и не было самым худшим временем в моей жизни, то уж точно и не самым счастливым, — она помолчала и серьезно, без тени кокетства, добавила: — Самым счастливым были эти последние восемь месяцев с тобой.
— Да, — столь же серьезно ответил он, — и для меня тоже. Хотя еще год назад я бы назвал идиотом всякого, кто стал бы убеждать меня, что работа — это не самое главное в жизни. Я бы сказал, что он просто слишком туп, чтобы найти себе более интеллектуальную работу, чем таскать мешки или перекладывать бумажки в отделе продаж, а потому пусть не судит обо мне со своего обезьяньего уровня. Но потом... особенно после встречи с тобой... я стал все больше задумываться о сути своей работы и о том, настолько ли велико ее значение, особенно в контексте... всего этого, — он дернул головой в сторону не то неба, не то ближайшего горящего здания. — Не прикладное, оно-то как раз велико, а... как говорится, sub specie aeternitatis[3]... каковой aeternitatis у человечества отныне и навсегда остается только год. Ладно бы еще я был великим писателем или там композитором... творцом, создающим новое, пусть даже это новое окажется столь же недолговечно, как скульптуры изо льда или песка. Или великим ученым, открывающим базовые законы мироздания... хотя даже это уже сомнительно. Ибо эти законы существуют и действуют объективно, вне зависимости от того, открыты они кем-то или нет. Ученый, в отличие от творца, не создает ничего нового, он лишь, как сказал кто-то из физиков прошлого, утоляет свое любопытство за государственный счет. И тем самым ничем, по сути, качественно не отличается от обывателя, который смотрит тупые телешоу. Один утоляет свое любопытство, глядя в телевизор, другой — глядя, допустим, в телескоп, вот и вся разница. А я — я даже не ученый. Я всего лишь инженер, решающий чисто прикладные задачи. И получается, что я живу для того, чтобы снабжать электричеством Гавань, а Гавань нужна для того, чтобы я мог продолжать жить. Порочный круг. Бессмыслица. То есть смысла ровно столько, сколько у презираемых мной обывателей, у которых вся жизнь уходит на то, чтобы на нее зарабатывать. А теперь еще и этот круг сворачивается в колечко размером всего в год. Пусть даже его можно проживать каждый раз по-новому, но я-то все равно ничем другим, кроме решения одних и тех же задач по энергообеспечению Гаваней, заниматься уже никогда не буду... И получается, что — только ты и принесла в мою жизнь отсутствующий смысл. Звучит несколько пафосно, но...
— Мы все так привыкли бояться пафоса, — вздохнула Кларисса. — Только бы не сказать чего-то, что не прозвучит достаточно цинично, только бы не продемонстрировать, что у нас есть чувства, а не только скепсис и ирония. А бояться надо не пафоса, а неискренности. Не того, что скажешь лишнее, а того, что не скажешь нужное.
— Я, конечно, понимаю, что это не смысл вселенского масштаба, — продолжал Альберт. — Это всего лишь мой, точнее — наш субъективный смысл, наполняющий нашу жизнь здесь и сейчас. Но, в конечном счете, как бы мы ни пыжились изображать объективность, только субъективное для нас и имеет значение, ведь так?
— Простите! — донеслось справа.
Голос был женский и совсем не звучал угрожающе, но Альберт обернулся на него с пистолетов в руке. Тут же, впрочем, он опустил оружие.
На первом этаже здания, мимо которого они проходили, располагалась аптека, но теперь от нее осталась только вывеска. Само помещение, насколько можно было судить в полумраке, было полностью разгромлено — несмотря на то, что аптеки, в отличие от никому уже не нужных ювелирных и даже от нужных продовольственных магазинов, охранялись очень хорошо, круглосуточными военными и полицейскими патрулями, ибо после введения сухого закона они оставались последним местом, где еще можно было раздобыть психоактивные вещества. Но то было в прошлом; теперь никаких патрулей не осталось, и кто-то уже успел раскурочить и выломать листы броневой стали, закрывавшие витрины и дверь — вероятно, для этого пригнали тяжелую технику со строительной площадки.
Но молодая женщина, стоявшая в проеме выломанной двери, едва ли имела к этому разгрому какое-то отношение. Она покосилась на пистолет в руке Альберта, но, похоже, сочла таковой скорее атрибутом власти (официальной или неофициальной — уже не имело значения), чем угрозой для себя лично, и направилась прямо к нему:
— Вы случайно не знаете, где можно достать суфентанил? Или трамадол? Или хоть какие-то опиоиды? У меня есть рецепт! — поспешно добавила она, протягивая Альберту какую-то тонкую мятую бумажку, которую тот все равно не разглядел бы при таком освещении, да и не собирался этого делать.
— Нет, — ответил он. — Не имею ни малейшего понятия. Если вам нужна медицинская помощь, идите в Гавань. Это сейчас единственное и универсальное средство от всех болезней.
— Это не для меня, — пояснила девушка. — Это для моего отца. У него рак, ему нужно сильнодействующее обезболивающее.
— Тогда почему он все еще здесь? — удивился Альберт. — Тяжелобольных эвакуировали в первую очередь.
— Он не хочет эвакуироваться, — покачала головой девушка. — У него четвертая стадия, и началось это все задолго до Точки возврата. Он не хочет проходить через все эти муки снова и снова.