Точка возврата, часть 2
— Сколько я вам должна? — решительно спросила Кларисса, снимая пальто в его прихожей. — За свечи и вообще за хлопоты.
— Один ужин, — улыбнулся он и тут же словно смутился: — Извините, если прозвучало пошло. Но мне действительно не нужны ваши деньги. Моя работа хорошо оплачивается. Причем не только деньгами, но и продуктовыми пайками, что сейчас, похоже, становится важнее... Как раз вчера выдали очередной, так что приглашаю вас его со мной разделить. Вина предложить не могу — сами понимаете, сухой закон, да и вы подумали бы, что я пытаюсь вас напоить. Но попьем горячего чаю с пирожными. Тоже очень подходит, чтобы согреться.
— Вы живете один? — для проформы уточнила она, когда они уже сидели у него на кухне.
— Да, — кивнул он. — Вы, наверное, подумали, что я легко завожу знакомства, но на самом деле... откровенно говоря, вы первая женщина, переступающая порог этого дома. Ну, если не считать агента по недвижимости, которая мне его продала, — улыбнулся он в очередной раз. — Знаете, работа никогда не оставляла мне времени... по крайней мере, ни на что серьезное. А несерьезного я не хотел сам. А вы... — он задержал взгляд на ее руке, где не было обручального кольца, — я так понимаю, не замужем? Только не подумайте, что я лезу в вашу личную жизнь, — поспешно добавил он.
— Я была замужем, — ответила Кларисса. — И на вторую годовщину нашей свадьбы мой муж попытался меня застрелить.
— О, — только и смог сказать Альберт.
— Это было полтора года назад. Он работал на правительство, поэтому узнал одним из первых. И решил избавить меня от страданий. Чтобы я умерла в счастливом неведении. Но у него не хватило духу это сделать. Вместо этого он застрелился сам.
— Что ж — стоит поблагодарить его за это, — вырвалось у Альберта, и тут же он спохватился: — Простите, я ляпнул жуткую бестактность. Я имел в виду — хорошо, что он не убил вас...
— Я сама еще долгое время считала его просто психом, свихнувшимся на своей работе. Пока они, наконец, не объявили. Только тогда я поняла его истинный мотив. Но да, хорошо, что он этого не сделал, — она отломила вилкой кусок пирожного и запила его чаем, затем снова поставила чашку на блюдце. — А вы... — ее поразила новая мысль, — вы случайно не из той же конторы? Вы сказали, что вы инженер, но — пайки и все такое...
— Нет, я действительно инженер-электрик. Занимаюсь энергообеспечением Гавани.
— Правда? — обрадовалась Кларисса. — Ну наконец хоть кто-то объяснит мне, как работают эти штуки. Я, конечно, читала и про квантовую суперпозицию, и про спуск с горы на лыжах, но все равно не смогла ничего понять. Все это кажется каким-то абсурдом.
— Ну, вообще-то я и сам не физик, — ответил Альберт. — Я отвечаю только за подачу электричества. А что там происходит дальше... честно говоря, я сомневаюсь, что и сами физики понимают это до конца. Квантовая физика вообще плохо совместима с человеческой логикой. Как сказал кто-то из ее создателей еще в прошлом веке в ответ на просьбу пояснить смысл ее уравнений — «просто заткнись и вычисляй!»
— Просто заткнись и топай в Гавань, — пробурчала Кларисса.
— Угу... Знаете, многие ругали власти за то, что они ничего не рассказывали до самого создания Точки. Мол, если бы людям все объяснили раньше, то и беспорядков бы не было. Я и сам тогда так считал — я же еще ничего не знал, меня подключили, только когда начали строить Гавань — «Если у правительства действительно есть план, пусть расскажет, какой! Мы хотим знать правду, какой бы она ни была!» А сейчас уже думаю, что они были не так уж неправы. Все равно бы никто не поверил — особенно после всего предшествовавшего вранья. Уж слишком экзотической оказалась эта правда.
С враньем и в самом деле переборщили. Правительства Земли признали, что «безграмотные и абсурдные слухи об угрозе из космоса, распространяемые желтой прессой и ищущими дешевой популярности блогерами», являются, таки да, чистой правдой, когда Немезиду, показавшуюся из-за диска Солнца, могли наблюдать уже все астрономы-любители. Впрочем, эти признания сопровождались официальными заявлениями, что ученые работают над спасением человечества, что теоретические основы этого спасения, собственно, уже заложены, и дело только за практической реализацией, для которой имеется достаточно времени и материальных ресурсов (хотя срочность и масштаб работ и потребуют определенных чрезвычайных экономических мер), но в целом ситуация под контролем и оснований для паники нет.
Естественно, нет более верного средства вызвать панику, чем официальное правительственное заявление, что оснований для паники нет. Тем более что в интернете немедленно объявилось сто тысяч экспертов, доказавших как дважды два, что все утешительные слова властей — ложь, и никакой возможности спасти человечество — или хотя бы нескольких представителей человеческого вида — нет и быть не может. Это же не астероид, которые они так хорошо научились сбивать в холливудских фильмах! Это нейтронная звезда массой в четверть Солнца, с которой нельзя поделать аб-со-лют-но ни-че-го! Осколок от взрыва далекой Сверхновой, летящий с такой скоростью, что... На вопрос, что «что», земная наука однозначно ответить не могла — не хватало информации, но, в общем, моделирование давало только два варианта. Либо Немезида врежется в Солнце и не сможет его пробить — тогда вся ее кинетическая энергия превратится в тепловую, что будет означать взрыв, который разнесет и Солнце, и всю Солнечную систему. Либо она все же прошьет Солнце насквозь — но и в этом случае ее сила тяжести успеет вызвать гравитационный коллапс солнечного вещества, в результате чего привычное землянам светило вспыхнет Новой звездой, и эта вспышка опять-таки сожжет все внутренние планеты. Не спасли бы даже колонии на Марсе, если бы они и были (а их нет). Строить межзвездные корабли люди не умеют и за полтора года уж точно не научатся. Единственное, что еще можно было бы сделать — это отправить к звездам зонд типа «Вояджера» в более современной версии, разместив на борту капсулу с замороженными человеческими зиготами — в надежде на то, что через миллиард лет какие-нибудь инопланетяне его перехватят, разморозят, расшифруют приложенную инструкцию и вырастят новых людей в своем инкубаторе. Возможно, когда правительство говорит о «проекте по спасению человечества», оно имеет в виду именно это. Но, во-первых, вероятность успеха такой миссии — даже не одна квадриллионная, а на много порядков меньше, просто соотнесите размер зонда с кубическими парсеками космической пустоты, а во-вторых, даже если бы такое и случилось, нас всех, которые погибнут без остатка здесь и сейчас, это слабо утешает.
Экспертов принялись немедленно давить, причем отнюдь не методами научной дискуссии. С удивительной быстротой даже в странах, еще вчера считавших себя оплотом свободы слова, были приняты драконовские поправки в уголовные кодексы, карающие за «распространение панических настроений» и «дискредитацию мер по спасению человечества». Но в чем именно состоят эти меры — кроме, понятное дело, принятия все новых постановлений о чрезвычайном положении, государственном регулировании, особых полномочиях, уголовной ответственности и прочего закручивания гаек — по-прежнему оставалось неизвестным. Конспирологи в недоступном цензуре даркнете и уличных листовках договаривались до того, что нет не только никакого плана спасения, но и никакой Немезиды, все это — всемирная афера с целью распила и отмывания денег, удушения гражданских свобод и отмены выборов, а если даже что-то там такое (что можно разглядеть уже в простой бинокль) и есть, то оно пролетит мимо, никому не причиняя вреда.
Но главную проблему представляли, конечно, не фрики, не верившие в реальность угрозы, а как раз наоборот — те, кто ничуть не сомневался, что менее чем через два года не останется ни их самих, ни кого-либо пострадавшего от их поступков, ни даже памяти об этих поступках. От человечества не останется вообще ничего, даже спутников на орбите, даже каких-либо следов, которые могли бы когда-нибудь обнаружить инопланетяне, и, значит, закон, мораль и все социальные институты потеряли всякий смысл. Настало время воплощать напоследок все свои желания и фантазии, включая самые темные, в которых прежде боялись признаться даже себе.
Религии, как и всегда, помогали от этого очень плохо. Наоборот — возникло множество темных культов, поклонявшихся Немезиде (или Тому, кто послал ее) и практиковавших самые извращенные и безумные оргии и человеческие жертвоприношения. Страх перед близкой и осязаемой земной карой поначалу работал лучше. Все-таки гарантированная всеобщая гибель — это более чем через полтора года, а отправиться на электрический стул, в газовую камеру или расстрельный подвал (смертная казнь была с рекордной скоростью восстановлена практически повсеместно), получить пулю от патруля или сесть в тюрьму на весь оставшийся срок можно уже сейчас. Однако в условиях, когда из всех наказаний (во всяком случае, в демократических странах, где никто так и не осмелился предложить легализацию пыток) фактически остались только два — смертная казнь и пожизненное заключение (означавшее в теперешних условиях всю ту же смертную казнь с отсрочкой даже меньшей, чем обыкновенно занимала эта процедура со всеми апелляциями в докризисные времена), возникла традиционная проблема чересчур суровых (как, впрочем, и чересчур мягких) наказаний: если за крупное и мелкое преступление карают одинаково, какой смысл ограничиваться мелким? Если и за кражу, и за изнасилование, и за убийство все равно полагается смерть, зачем оставлять в живых свидетелей и потерпевших, лишь повышая риск поимки? А уж тем более если «через год они все равно подохнут»? И по мере того, как роковая дата приближалась, эти соображения охватывали все больше прежде, казалось бы, нормальных законопослушных граждан — не говоря уже, разумеется, о тех, что не были законопослушными и прежде.
Полиция и войска не справлялись. Улицы крупных городов даже днем превращались в поле боя. Помочь могла бы самоорганизация сознательных жителей в отряды самообороны, но власти, как всегда, предпочитали идти по пути запретов и объявили о конфискации оружия у всех, кроме сотрудников правоохранительных органов и приравненных к ним. Впрочем, справедливости ради следует отметить, что там, где вооруженные отряды самообороны все же возникали, не так уж редко они со временем перерождались в банды, сперва торгующие своими охранными услугами, а потом навязывающие их — и, по мере обесценивания денег, берущие плату натурой, любого рода.
Цивилизация катилась к гибели еще до всякой Немезиды, правительства же тем временем выпускали заявления, что ученые в тесном сотрудничестве со своими зарубежными коллегами успешно работают над решением проблемы, осталось совсем чуть-чуть и необходимо соблюдать спокойствие и выполнять все распоряжение властей. И, несмотря ни на что — «вопреки всякой логике», как писали недобитые эксперты в даркнете — многие по-прежнему в это верили. Просто потому, что человеку свойственно верить и надеяться даже в безнадежной ситуации. В конечном счете, видимо, именно это «инфантильное нежелание взглянуть правде в глаза», по выражению все тех же экспертов, а не бронетранспортеры, расстреливавшие мародеров на улицах, и спасло цивилизацию от окончательного погружения в хаос.
А потом по всем каналам, даже из громкоговорителей, установленных на разъезжающие по улицам бронеавтомобили, прозвучало Заявление.
Решение найдено. Все человечество будет успешно эвакуировано. Точнее (это подчеркивалось) — все законопослушные его представители.
Но не в космос. И даже не в параллельный мир, о чем мечтали романтики, уже воображавшие себя фэнтезийными героями, летающими на драконах.
В прошлое.
Не в античность и не в средневековье (к разочарованию все тех же романтиков). В совсем недавнее прошлое, где люди продолжат жить своей привычной жизнью. Никому не придется адаптироваться к ней заново.
Поначалу было сказано только это. Потом, когда первая эйфория, вызванная словами «решение», «спасение» и «эвакуация», прошла, появились подробности.
Да, путешествия во времени возможны, но не в таком виде, как это описывали в фантастике. Нельзя отправиться в древний мир, чтобы принести туда наши знания, ускорить развитие цивилизации и успеть построить межзвездный флот к прибытию Немезиды. Нельзя вообще отправиться в произвольное время. Можно лишь вернуться в заранее созданную точку — вроде как восстановиться из старой записи в компьютерной игре. Разумеется, никогда прежде в истории человечества таких точек не было, естественным путем они возникнуть не могут. Единственная создана прямо сейчас. В нее мы все и вернемся через год.
Да — Немезида никуда не денется, поэтому еще через год мы вернемся опять. И снова, и снова, и снова.
При этом устроить фокус с ускорением прогресса хотя бы по частям, каждый год продвигаясь к строительству звездного флота по чуть-чуть, тоже не получится. Это только в глупом фильме «День сурка» (и куче ему подобных) весь мир возвращался в прежнее состояние, и лишь герой каким-то чудесным образом сохранял память обо всех предыдущих итерациях, словно его сознание существовало отдельно от тела и всего остального мироздания. Нет уж — возвращение так возвращение. В исходное состояние возвращается все — и клетки мозга, и любые записи. Опять-таки, как в игре — не с точки зрения игрока, внешнего по отношению к миру игры, а с точки зрения ее персонажа. Да, это означает, что мы ничего не будем помнить о прожитом годе (в отличие от всей предыдущей нашей жизни). Мы просто получим возможность прожить его заново. Это не будет осточертевшее кружение в одной и той же временной петле, мы не обречены на вечное повторение — мы сохраняем свободу воли и возможность как угодно менять свою жизнь, так что этот год будет проходить для нас каждый раз по-новому и без всякого ощущения deja vu. Радуйтесь, люди — мы не просто спаслись от Немезиды, мы обрели бессмертие!
— Все-таки, я не понимаю, — продолжала разговор Кларисса. — Я всегда считала, что время — самая объективная вещь во вселенной. Что оно властно над всем и уж точно никак не зависит от человеческих представлений о нем и от самого существования людей. А теперь мне говорят, что время — всего лишь человеческая иллюзия.
— Не иллюзия, — ответил Альберт. — Эффект воспринимающего сознания. Хорошо, я объясню, как я сам это понимаю — хотя я, повторюсь, не физик. Вы говорили, что читали про квантовую суперпозицию...
— Читала, но не слишком поняла. Вроде как элементарная частица находится во всех возможных состояниях одновременно, пока на нее не посмотрит наблюдатель. Тогда она схлопывается к какой-то там функции...
— Тогда ее волновая функция схлопывается к одному из этих состояний, — поправил Альберт — Это означает, что частица, или, в общем случае, любой квантовый объект, принимает это состояние.
— Не понимаю, как такое может быть. Откуда частица узнаёт, что на нее посмотрели?
— На сей счет существуют разные интерпретации. Включая ту, что на самом деле частица так и остается во всех состояниях. Но наблюдатель воспринимает только одно из них и тем самым как бы делает выбор, предопределяющий его восприятие дальнейших состояний той же частицы. И, похоже, именно эта интерпретация и оказалась верной. Хронотеория, лежащая в основе Гаваней, исходит из того, что не только элементарные частицы, но и вся Вселенная в целом, точнее, пространственно-временной континуум, представляет собой квантовый объект. Будущее — это квантовая суперпозиция всех возможных состояний этого объекта. А время — это, собственно, процесс схлопывания этих состояний к единственному варианту, который и становится настоящим, а затем прошлым. Но для того, чтобы происходило это схлопывание, необходим наблюдатель. В роли которого выступает человек и вообще любое сознание. Собственно, сознание и есть способность обеспечивать это схлопывание, или воспринимать течение времени, что то же самое. Ибо сознание обладает памятью о прошлых состояниях, без которого просто не может существовать, но именно это его свойство создает понятие «прошлое» и само направление стрелы времени.
— То есть, пока не появились люди, времени не было? А как же динозавры и все, что было раньше? Как же необитаемые планеты в космосе, о которых мы даже не знаем? Там что — время не течет?
— Там просто некому воспринимать его течение. Хотя можно сказать и так, что не течет точно так же, как никуда не течет пространство. Оно просто существует, но само по себе не движется — движется лишь осознающее сознание, извините за тавтологию. Процесс осознания и есть это движение. Это как с фильмом, который сам по себе — просто набор статичных кадров, которые связаны друг с другом — если угодно, причинно-следственными связями — но объективно существуют все одновременно. Эффект движения и развития событий от начала к концу появляется лишь в сознании смотрящего фильм зрителя. Но фильм линеен, в нем за каждым кадром может следовать только один. А пространственно-временной континуум существует сразу во всех возможных состояниях на всем протяжении времени. А сознание в каждый момент выбирает одно из состояний и таким образом движется вдоль времени, что в совокупности с движением в пространстве образует так называемую мировую линию — траекторию движения в континууме. А Гавани обеспечивают возвращение вдоль мировой линии до ранее созданной точки возврата. Аналогия с горой и лыжами, на которой это обычно поясняют, конечно, не точна, но достаточно наглядна. Гора, то есть континуум, едина, она существует всегда и никуда не девается, независимо от действий и местонахождения лыжников. Но лыжники могут спускаться с нее разными маршрутами, это и есть мировые линии. Внизу они могут сесть на подъемник и подняться наверх — но только при условии, что подъемник уже построен, и только до точки, до которой он ведет. А оттуда снова съехать по той же горе уже другим маршрутом, и так сколько угодно раз. Всякий раз получая новое удовольствие, — с усмешкой закончил он фразой, которой принято было заканчивать эту аналогию в официальных статьях.
— Но лыжники помнят о прошлых спусках. И даже если подъемник будет стирать им память, они увидят следы от лыж. Кроме того, подъемников можно построить много, а Точка возврата может быть только одна.
— Я же говорю — эта аналогия неточна. Как, впрочем, и любая аналогия... Тут уже ближе сравнение с записью в игре, в которой все игроки могут записываться только в один слот. А если языком физики, то существует квантовый запрет, не позволяющий существовать двум точкам возврата для одной волновой функции, а поскольку все человеческие мировые линии находятся в области одной волновой функции — упрощенно говоря, любой человек потенциально может вступить во взаимодействие с любым, живущим в тот же период — то и вернуться все люди могут только в одно место, точнее, время.
— Я вот еще чего не понимаю, — продолжала Кларисса. — Допустим, кто-то не эвакуировался, по приговору за нарушение закона, или неважно почему. А его родные эвакуировались. Но они же там, в прошлом, все равно встретят его? Потому что он же там был? Или это будет уже не он, а... бездушная кукла, которая будет двигаться, говорить, но ничего не осознавать? Потому что его сознание осталось в будущем?
— Не совсем так, — ответил Альберт. — Сознание — это не душа в религиозном смысле. Это вообще не объект, а процесс. Это будет тот же самый человек на протяжении всей своей мировой линии, просто с прилетом этой дряни для него настанет конец, а для его родных нет. Тут как — еще одна аналогия, да — с лентой Мёбиуса. Которую можно разрезать поперек, и она станет обычной полоской, имеющей начало и конец. До сих пор все люди и были такими полосками. А можно снова склеить и замкнуть. Ну или, опять-таки, запись в компьютерной игре, из которой можно восстановиться, пока игрок жив. А после его смерти восстанавливаться уже некому, хотя запись по-прежнему существует...
— А если, допустим, человек погиб и, соответственно, не эвакуировался. А его родные эвакуировались и там, в прошлом, предотвратили его гибель. Я понимаю, что они не могут сделать это сознательно, потому что не помнят о его смерти, но, допустим, случайно предотвратили. Свою-то мировую линию они менять могут? Тогда что же получится?
— Вы понимаете, в волновой функции присутствуют одновременно все возможные варианты — подчеркну, только возможные. А сознание вольно или невольно выбирает между ними, формируя таким образом мировую линию. Так вот, если человек погиб, но мог и не погибнуть, то в волновой функции будут и те, и другие варианты — и гибели, и спасения. Но его мировая линия прошла через вариант гибели и завершилась, а значит, такой и останется. А вот мировые линии его родных пройдут по новому пути — через вариант спасения, и для них он останется жив. Для них, но не для него самого. Они как бы увидят другую версию фильма — фильма о человеке, который в жизни умер, но на экране кажется живым. Они никак не смогут это обнаружить, они даже смогут прийти с его квантовой копией в Гавань, но эвакуироваться этой копии некуда, поскольку собственной мировой линии у нее нет. Она существует только для них, но не для себя самой. А в Точке возврата все начнется заново — мировая линия погибшего останется прежней, а у выживших они начнут выстраиваться по-новой. В общем, как я уже сказал, это довольно трудно втиснуть в рамки обычной человеческой логики. Но суть в том, что с точки зрения самого человека, если он не эвакуируется, то проживет этот год один раз и умрет, навсегда и необратимо. А если эвакуируется, то будет проживать его снова и снова, каждый раз по-разному.
— Но не помня об этом.
— Не помня, но зная, что это происходит.
— Откуда?
— Из уравнений, выведенных физиками.
— Бррр, — поежилась Кларисса. — Вроде понятные слова — подъёмник, лента, игра, фильм, а все равно меня жуть берет, когда я обо всем этом думаю, — она отхлебнула из чашки и добавила: — И чай уже остыл.
— Давайте я вам налью горячий, — он забрал ее чашку. — Вообще, я тоже хорош — ужинаю с красивой женщиной и гружу ее такими разговорами.
— А по-вашему, с женщиной нельзя говорить о науке? — изобразила обиду Кларисса. — Ваш идеал — безмозглая куколка, которую интересуют только платья и сериалы?
— Нет, конечно, — смутился Альберт. — Просто я...
— У меня, вообще-то, университетский диплом, — продолжала она. — Пусть и не в области точных наук.
— А в какой? — заинтересовался он.
— Я переводчик. С испанского. Хорошо знаю латиноамериканские диалекты. Но уже давно без работы. Всю эту сферу подмял под себя искусственный интеллект... а теперь всем стало вообще не до этого...
Они проговорили, сидя за столом, еще три с лишним часа. Сперва Кларисса больше рассказывала о себе. В частности, она рассказала, как, дав показания полиции, думала, что вернется в дом Маркуса только за вещами. Она не могла себе представить, что когда-нибудь сможет снова готовить и тем более есть на той самой кухне. Но оказалось, что ее муж, этот педант и аккуратист, не оставил завещания (хотя и страховал свою жизнь — как оказалось, напрасно). И, хотя Кларисса была единственной наследницей первой очереди, медлительный докризисный закон отводил год на поиск других претендентов — и, соответственно, до истечения этого срока вступить в права наследования она не могла. Так что, не имея средств не то что на покупку, но даже на аренду нового жилья, она после нескольких дней в гостинице вынуждена была вернуться. Это оказалось не так страшно, как ей представлялось — острота воспоминаний уже притупилась, никакие призраки ее не преследовали (ни в буквальном смысле, в который она не верила, ни в переносном), и тошнота к горлу при взгляде на пол и потолок кухни (давно уже, разумеется, тщательно отмытые специализирующейся на таком службой) тоже не подступала. И все равно она хотела продать этот дом, слишком большой для нее одной, как только истечет год. Но все полетело к чертям гораздо раньше, и Кларисса решила, что оставаться одной в этом доме попросту небезопасно и надо продать его хоть за какую цену, хотя бы даже и не вполне легально, чтобы приобрести жилье в многоквартирном здании, где ее могли бы защитить соседи. Несмотря на то, что дом она продала за полцены (не дождавшись, как выяснилось, всего нескольких дней до официальной отмены временны́х ограничений в законе о наследовании), а маленькую квартирку в старом здании, возведенном чуть ли не сразу после Второй мировой, купила втридорога, это было мудрое решение. Тогда, на фоне нарастающего хаоса, именно соседская взаимовыручка спасла многих. Правда, лучше всего таковая работала в сообществах, где все давно знали друг друга, а Кларисса была для своих соседей человеком новым и притом в практическом плане бесполезным. Но все равно, ее добрым ангелом стал «Санта Клаус», взявший ее под свое покровительство. Однако через несколько недель после того, как он сгинул, в его квартиру въехал какой-то подозрительный тип, похожий на наркомана. Кларисса избегала встречаться с ним в коридоре или на лестнице; впрочем, он к ней ни разу не цеплялся и вообще игнорировал — как, похоже, и остальных соседей. Может быть, на самом деле он вовсе и не был наркоманом (за наркоторговлю теперь полагалась смертная казнь), а был просто нелюдимым и нездоро́во выглядящим парнем, из тех, что сутками сидят за компьютером в комнате с задернутыми шторами и редко выходят на улицу...
Альберт внимательно слушал ее (редкое умение для мужчины, отметила про себя Кларисса — обычно они предпочитают говорить сами и быть в центре внимания), а на ее вопросы поначалу отвечал, что ему самому и рассказывать-то нечего — «детство типичного отличника и маменькина сынка, потом учеба, а потом одна только работа, и это все». Даже кризис по нему практически не ударил, ибо его работа считалась теперь одной из самых важных, и государство обеспечивало ему все необходимое и даже сверх того. Но постепенно разговорился и он, и у них нашлось неожиданно много общего во взглядах и интересах за пределами профессиональных сфер (сериалы он, кстати, не смотрел принципиально — как и она). Наконец Кларисса спохватилась: «Ой, мы так до утра проболтать можем, а вам же завтра на работу... то есть, сегодня уже». Он проводил ее в гостевую комнату, извинился, что не может предложить пижаму (она ответила, что не любит спать в пижаме, тут же подумав, не прозвучало ли это слишком фривольно), пожелал спокойной ночи и откланялся. Замок на двери и в самом деле имелся, и некоторое время Кларисса раздумывала, стоит ли запираться. Нет, она вовсе не хотела, чтобы он пришел к ней посреди ночи. Она вышла замуж девственницей и была не из тех, кто прыгает в постель при первом знакомстве. С другой стороны, ей казалось, что запереться — значит подчеркнуто выразить свое недоверие к нему, которого она, на самом деле, не испытывала и испытывать не хотела. С третьей стороны — если он и впрямь порядочный человек, каким она его считает, он и не попытается войти, а значит, и не узнает, запиралась она или нет. Ну а если все же попытается и запора не будет, то он однозначно воспримет это как приглашение. Так что, вздохнув, она все же повернула ручку замка и легла спать.
Проснулась она поздно, был уже день — причем, в отличие от нескольких предыдущих, солнечный. Погоду в последнее время тоже лихорадило, прогнозам невозможно было доверять. Если бы она знала накануне, что, наконец, распогодится — поехала бы за яйцами сегодня. И не встретила бы Альберта.
А он — выходит, он ушел на работу, оставив ее в своем доме одну? Он явно доверял ей больше, чем она ему. Даже если деньги спрятаны в каком-нибудь сейфе (после краха банковской системы все снова перешли на наличные), в этом доме все равно наверняка есть что украсть. Притом, что он уже знает о ее непростом финансовом положении и не знает, где в случае чего ее искать. Ее документов он не видел, а адрес (с точностью до улицы) и все узнаваемые детали, какие она ему рассказала, могли быть выдумкой ловкой мошенницы. И тем не менее — он ей поверил. Ей стало стыдно за задвинутую защелку.
Только тут она заметила листок бумаги, лежавший на полу и, очевидно, просунутый под дверь.
«Кларисса,
позавтракайте на кухне, берите там все, что захотите. Если будете уходить, пожалуйста, убедитесь, что входной замок закрылся. Ваша машина в гараже, код 1723. Если что-то понадобится — мой телефон...»
Если будете уходить, улыбнулась она. Не «когда», а «если». Нет, она, конечно, уйдет — было бы слишком нагло воспользоваться этим приглашением прямо сейчас. Но непременно позвонит ему вечером, хотя бы чтобы поблагодарить за гостеприимство. Она достала мобильный, чтобы записать номер.
И тут телефон зазвонил прямо у нее в руке. Она подумала, что это Альберт (хотя номер был другой — ну понятно, он мог звонить с рабочего), и только уже нажимая на иконку ответа, вспомнила, что свой телефон ему не давала.
Голос был мужской, но незнакомый, и говорил с холодной казенной интонацией.
— Кларисса Гальдер? — он назвал ее по фамилии мужа, от которой она уже успела отвыкнуть. Но, очевидно, в каких-то базах данных она все еще фигурировала.
— Да, — ответила она после паузы.
— Проживаете по адресу... — он назвал ее адрес.
— Да, — вновь подтвердила она с растущим беспокойством. Мелькнула мысль, что с Альбертом случилось какое-то несчастье, и ей звонят из полиции — хотя, конечно, это был вздор, у него нигде не мог быть записан ее телефон...
— С вами все в порядке, госпожа Гальдер?
— Да — а что, собственно, случилось? — перешла в наступление она.
— Случился пожар в доме, где вы проживали. Минувшей ночью. Вам об этом что-нибудь известно?
— Нет... — растерянно пробормотала Кларисса. — Я... не ночевала дома сегодня.
— Вероятнее всего, виновником стал ваш сосед, варивший метамфетамин. Он сам и двое жильцов погибли, один в критическом состоянии, еще двое числятся пропавшими без вести — то есть теперь уже один, ибо вас из этого списка можно исключить. Ваша квартира и две соседних выгорели полностью и восстановлению не подлежат. Боюсь, что из вашего имущества, находившегося по данному адресу, ничего не сохранилось. Страховые компании, как вам известно, теперь также не функционируют. Вам положена разовая компенсация от государства в размере... — он назвал смехотворную сумму, которой по нынешним временам хватило бы разве что на пару месяцев аренды курятника. Очевидно, говоривший это понимал, поскольку сразу задал следующий вопрос: — Вам есть где жить, госпожа Гальдер? Если нет, социальная служба предоставит вам место в общежитии.
Кларисса слышала про эти общежития. В эпоху кризиса власти решили, что ко всему прочему не хватает только путающихся под ногами бомжей, и хотя бы эту проблему надо решить. И таки решили, причем не путем отстрела ее носителей. Бесплатные общежития напоминали что-то среднее между армейскими казармами и тюремными бараками. Койки в два ряда, по тридцать-сорок человек в помещении. Двухразовое питание, душ по расписанию. Чаще всего их оборудовали в бывших школах. Школы позакрывали все, кроме начальных, а еще через пару месяцев должна была дойти очередь и до них. Учить детей чему-то, кроме минимальной грамотности, не имело больше никакого смысла. Эти дети уже никогда не станут взрослыми.
— Спасибо, не надо, — твердо сказала Кларисса. — Мне есть где жить.
Затем оделась и пошла на кухню. Проведя ревизию припасов (были даже яйца!), она решила, что к возвращению Альберта сделает торт. Казалось бы, это блюдо должно было вызывать у нее неприятные ассоциации, но на сей раз она была уверена, что никто не станет тыкать в нее пистолетом. Пока что, конечно, без кремовой надписи... пока что. Но в принципе имена «Кларисса» и «Альберт» тоже можно красиво перекрестить, через букву Л — хотя и не по центру, но симметрично.
Несмотря на свалившиеся на нее новости, несмотря на потерю всего имущества, кроме того, на чем и в чем она сюда приехала (включая остатки наличных, хранившихся в серванте в жестяной коробке из-под печенья), Кларисса чувствовала, что улыбается.