Территории Памяти. Наследие и идентичность в современной Европе 

В своем новом материале Анастасия Серикова рассказывает о книге Шэрон Макдональд «Территории Памяти. Наследие и идентичность в современной Европе». 
Это исследование, с одной стороны, повествует о разнообразных тенденциях внутри единого поля европейской памяти, а, с другой, показывает как новые мемориальные практики и коммеморативные стратегии расширяют спектр нашего участия в прошлом посредством увеличения доли устных свидетельств, художественных инсталляций, области чувственного и физического взаимодействия с наследием. 
Макдональд обозначает это как «сжатое время» наследия – то есть время, которое фактически маркировано как доступное для опыта определенной глубины или интенсивности. Новые формы соучастия, телесной вовлеченности отличают современные процессы памятования и взаимодействия с прошлым, делают наследие частью нашего жизненного опыта. 

Публикация: Macdonald, Sharon. 2013. Memorylands: Heritage and Identity in Europe Today. London, New York: Routledge. 293 pp. ISBN: 9780415453349.

«Память стала главной заботой – в Европе и за ее пределами – в двадцатом веке и в двадцать первом. […] Европа стала страной памяти – одержимой исчезновением коллективной памяти и ее сохранением» [c.1]: этими словами Шэрон Макдональд открывает свою книгу 2013 года. Книга представляет собой междисциплинарное исследование связей между наследием, идентичностью и памятью в современной Европе. Ее цель – по-новому взглянуть на положение прошлого в разных странах Европы через музеи, объекты культурного наследия, мемориалы, памятники и художественные инсталляции – продукты коллективной памяти, сохраняющие истории из прошлого, которые в противном случае могли бы быть забыты и утрачены.

Книга собрана из отдельных статей Макдональд, написанных в разное время, которые постепенно сложились в отдельную работу, объединенную проблемой памяти в Европе. Некоторым странам, например, Великобритании и Германии, в ней уделено больше внимания, так как в этих странах автор проводила полевые исследования. Эта публикация интересна в контексте трудного наследия тем, что в ней Шэрон Макдональд продолжает изучение взаимосвязей между наследием и идентичностью, начатое в ее признанном исследовании 2009 года «Трудное наследие. Переговоры о нацистском прошлом в Нюрнберге и за его пределами» (Difficult Heritage. Negotiating the Nazi Past in Nuremberg and Beyond, мы немного рассказывали об этом тексте тут), но в новой публикации Макдональд выходит за рамки одной страны.

Автор использует антропологический подход для оценки роли наследия в современности. Один из центральных вопросов книги заключается в том, существуют ли иные, чем привычные нам, способы видеть, практиковать и чувствовать прошлое. Исходя из своих предшествующих исследований, Макдональд отмечает, что «есть отличительный, хотя не исключительный и не всеобъемлющий – комплекс способов действий и переживаний прошлого внутри Европы», который представляет собой «репертуар (иногда противоречивых) тенденций и событий» [c.2]. Поэтому, «европейские страны памяти [memorylands] характеризуется скорее определенными изменениями, чем устойчивыми мемориальными формами» [с.2], которые могли бы показать сходства между разными частями Европы.

Первая половина книги посвящена тому, как европейское прошлое актуализируется сегодня. Макдональд обращает внимание на весь спектр современных исследований и их методологическую дискуссию о комплексе европейской памяти и иллюстрирует, как антропологи обсуждали и продолжают обсуждать европейское прошлое в своих научных работах о европейской идентичности и символике ЕС – от гимна до изображений на валюте [с.36]. На примере широкого спектра тематических исследований со всей Европы (от Норвегии до Греции), Макдональд упоминает многочисленные академические монографии и проекты по коллективной памяти в Европе. Вот лишь некоторые из них: Проект Европейского исторического сознания (European Historical Consciousness project) и Историческое сообщество молодых европейцев (EUSTORY – the History Network of Young Europeans). Вопросы воплощения, места и ностальгии находятся в центре четвертой главы, где автор рассматривает формы материальной памяти – предметы, еду и дома: от садоводства как способа укоренения памяти среди киприотов-греков, переселенных в бывшие турецкие дома [с.90] до проявлений ностальгии в отношении товаров социалистической эпохи в современной Германии [с.100]. Как отмечает Макдональд, память стала своего рода бизнесом или, по крайней мере, привела к созданию достаточно стандартизированных исторических проектов, созданных специально для туристов. 

Во второй части книги автор рассматривает конкретные аспекты феномена памяти, основанные на тематических исследованиях наследия, музеев и памятников. Особое внимание Макдональд уделяет изучению коммодификации наследия и проблемам его аутентичности на примере Скайского музей островной жизни (The Skye Museum of Island Life), открытого на шотландском острове Скай в 1993 году, где она проводила полевое исследование. Автор обращает внимание на факт, что наличие рынка не обязательно приводит к утрате аутентичности наследия и утверждает, что осознание этого риска, – кто будет контролировать то, что произойдет с наследием в будущем, – ведет к укреплению дискурса аутентичности как средства, позволяющего участникам установить границу между тем, что «верно себе» и тем, что нет [с.135]. Так как музеи являются ключевым компонентом европейского мемориального ландшафта, музеи повседневной жизни можно считать средой, отражающей «активное присутствие в прошлом» [c.161]. Поэтому, Макдональд исследует «музеализацию народной жизни» [c.141] в различных музеях, сохраняющих ее: Скансенский музей под открытым небом (Skansen open-air museum) в Швеции, Латвийский этнографический музей под открытым небом (Latvian Ethnographic Open-Air Museum) в Риге, Скайского музей островной жизни.

Две следующие главы посвящены проблемам транскультурного наследия, миграции и изменениям, которые мигранты привносят в европейскую идентичность, а также памяти Холокоста как возможному примеру космополитической памяти. Макдональд обращает внимание на дискуссию, произошедшую в 2007 году в Вене, когда в парке Кунстхалле была публично выставлена статуя, изображающая обнаженную женщину в чадре [с.171], а затем анализирует европейские музеи миграции, например Национальный музей истории миграции в Париже (the Cité Nationale de l’Histoire de l’Immigration), Документационный центр и музей миграции в Германии (Dokumentationszentrum und Museum über die Migration in Deutschland) [с.183], чтобы показать, как наследие и музеи формируют новую, более инклюзивную европейскую идентичность. Памятные даты Холокоста интерпретируются Шерон Макдональд как часть более широкого феномена памяти и как своего рода императив памяти, как для европейских, так и для неевропейских граждан, который может способствовать перенастройке понимания нации и национального (в том числе и наследия).

Будущее памяти в Европе лежит в основе последней главы, в которой делается попытка понять, сохранится ли сегодняшняя увлеченность памятью в будущем. Для Макдональда весьма вероятно, что именно так и будет, даже несмотря на то, что «новые вызовы, несомненно, возникнут на территориях памяти Европы» [c.235]. 

Исследование Макдональд, проведенное в широком европейском контексте, показывает закономерности и дискурсы вокруг «музеализации» повседневной жизни вместе с космополитизацией памяти, ярким общеевропейским примером которой является День памяти жертв Холокоста. Исследуя присутствие прошлого в практике на разных примерах, Макдональд ясно показывает, что память никогда не касается только прошлого, она прочно связана с настоящим и будущим. При помощи антропологических исследований, она стремиться подчеркнуть то, что на практике прошлое часто оказывается за пределами государственного признания или игнорируется со стороны официальных лиц. Это показывает различия в Европе как внутри национальных государств, так и иногда даже между соседними населенными пунктами. И в то же время это выявляет определенные закономерности – проблемы, темы и формы – внутри Европейского комплекса памяти.

Некоторые события прошлого занимают особенно важное место как в официальной, так и в народной памяти внутри стран Европы. Наиболее мрачным и крупным таким событием Шэрон Макдоналд считает Вторую мировую войну, которая «не исчезла с течением времени, а напротив, ее публичные упоминания увеличились, в том числе в тех местах, где было мало прямой связи с войной или Холокостом» [с. 217]. Вторая мировая война является общей темой памяти и памятных форм по всей Европе, и поэтому, на примере этой войны можно отслеживать изменения в памяти разных европейских стран. Наличие наследия является не только показателем наличия идентичности, но в некотором смысле является еще одной материализацией – даже воплощением – своего (коллективного) Я. Это помогает понять, почему наследие часто много значит и так эмоционально насыщено. Наследие, которое непосредственно связано с человеческими историями через образные формы, бытовые интерьеры, предметы, бывшие чьим-то личным имуществом, а также настоящие останки людей, кажется особенно убедительным [с. 223]. Акцент на «доме» и анализ примеров музеализации повседневного быта, часто сопровождающийся реконструкцией домашних интерьеров, особенно важен в связи с травмой утраты дома и собственности.

В заключение, Шэрон Макдоналд предлагает свой ответ на ключевой вопрос - сохраниться ли этот интерес к памяти, истории и наследию в Европе в будущем. Она считает, что сейчас нет никаких явных признаков снижения этого интереса, напротив, развитие транснациональных и космополитических связей в работе с наследием, новых форм переживания и работы с трудным наследием предполагают расширение форматов памятования [с. 235]. 

В 1990-е годы произошел переход от истории к памяти, в результате чего акцент сместился от презентации длинных хронологий или социальных категорий (так, в 1970-х годах существовала тенденция проектировать выставки через призму классовой или гендерной проблематики) к большей доли соучастия и вовлеченности, возможности посетителю идентифицировать себя с темами. Часто это достигается за счет персонализации – например, интеграции в экспозицию показаний очевидцев, а в других случаях — посредством художественных инсталляций, которые производят более индивидуализированные и аффективные реакции; или с помощью стратегий, которые предполагают, что посетитель становится частью выставки. То же касается и чувственного и телесного взаимодействия с наследием посредством звуков, запахов, вкусов. Сама категория памяти, а не истории, смещает фокус к более субъективному и экспериментальному опыту. Это позволяет получить различные точки зрения и позиции относительно «того, что произошло».

Все чаще именно эмоциональная реакция наиболее востребована. Макдональд обозначает это как «сжатое время» наследия – то есть время, которое фактически маркировано как доступное для опыта определенной глубины или интенсивности. Обычно участие в наследии требует усилий. Иногда экстенсивно, как в случае с теми, кто занимается созданием исторических реконструкций, или теми, кто вовлечен в исследование собственной генеалогии. Но даже однодневная поездка на место памяти или участие в традиционном танце требует усилий по организации и присутствию всего тела. Эти усилия являются частью того, что составляет наследие и что дает возможность «ощущать историю». Новые формы физической, телесной вовлеченности отличает современные процессы памятования и взаимодействия с прошлым от таких, как книги, телевидение или Интернет. Это то, что делает наследие «нашим», даже если раньше было мало связей с прошлым, ставшим настоящим. Соучастие делает наследие частью нашего жизненного опыта.