Синдром больного здания: в чем истинная причина этого недуга?

Синдром больного здания: в чем истинная причина этого недуга?

t.me/newochem
Линда покинула свой дом после того, как заболела из-за плесени. Дейв Иммс для Mosaic

В Финляндии люди, которые чувствуют недомогание в некоторых помещениях, боятся, что на них повесят ярлык психически нездоровых, в то время как ученые ищут доказательства того, что это «настоящая» болезнь.

Аудиоверсия статьи: Podster | iTunes | YouTube | Скачать | Telegram

В начале сентября 2011 года, когда финское лето уже начало потихоньку уступать первым холодам, в пригороде Хельсинки женщина собирала вещи. Линда вытащила все продукты из холодильника, положила в багаж комплект одежды, зубную щетку, пасту, утюг и навсегда покинула дом, в котором прожила последние 34 года.

«Я закрыла дверь, села в машину и уехала, — рассказывает она. — А жила я в этом доме с февраля 1977 года. Столько воспоминаний осталось за этой дверью». Тяжелее всего Линде далось расставание с личной библиотекой. «Нелепо скучать по книгам так, будто они тебе родные», — вспоминает женщина.

С Линдой мы встречаемся в октябре 2017 года: она представительная женщина в очках и с седыми волосами. Мы сидим в холле отеля в центре Хельсинки, в нескольких кварталах от квартиры, где она теперь живет. После переезда она купила у предыдущего арендатора кровать, телевизор и сломанный диван. Стулья не стала покупать: не думала, что это надолго. С тех пор прошло более шести лет.

Все началось в 2008 году: у Линды появилась лихорадка и проблемы с голосом. Строительная компания обнаружила у нее в подвале высокий уровень плесневых грибов. По ее словам, несмотря на все попытки избавиться от плесени, та будто просочилась во все вещи. Линда постоянно плохо себя чувствовала и не нашла иного выхода, кроме как переехать.

Однако и после этого симптомы сохранились, а здоровье женщины продолжало ухудшаться. Она вспоминает, что и в других зданиях очень болезненно реагировала на незначительное количество плесени, химические вещества или запахи. Она обратилась к врачу, ей сказали, что чувствительность к нескольким химическим веществам не могла появиться от первоначального контакта с плесенью, ведь она давно переехала. Линда опустила руки: «Я так устала. Уже хотелось, чтобы следующая лихорадка меня прикончила. Я больше не пыталась обратиться за помощью, жизнь будто закончилась».

Как оказалось, у Линды синдром больного здания — спорное заболевание, имеющее множество определений и симптомов, и еще больше предполагаемых причин. В целом синдром больного здания определяется как болезнь, вызванная особенностями здания, в котором человек живет или работает. В числе причин, вызывающих недомогание, пыль, микробы, ковры, плохое качество вентиляции и, как в случае Линды, плесень. Другие исследователи утверждают, что дело в психике, и что синдром больного здания обусловлен беспокойством, неудовлетворенностью работой или жизненными условиями, или другими психическими состояниями. Термин «синдром больного здания» был распространен в 1980-х и 1990-х годах. В США, где я живу, он уже вышел из употребления, но по-прежнему изучается и обсуждается в странах Северной Европы, например в Дании и Финляндии.

Я приехала в Хельсинки на встречу с членами онлайн-сообщества пациентов с этим синдромом, Линда тоже туда входит. Другой участник группы, Джесси, стройный 17-летний юноша с крашеными светлыми волосами, рассказал мне, что ему с мамой тоже пришлось покинуть свой дом. «Что зимой, что летом, только температура резко понижается — я заболеваю, — вспоминает он. — Начинался грипп, болели голова и ноги, на коже сыпь, и все в таком духе».

После того, как они обнаружили проросшую в стенах дома плесень, им пришлось переехать, оставив всю одежду и мебель. «Бросили абсолютно все», — подтверждает Джесси. Удалось спасти только семейные фотографии: их завернули в полиэтилен, позже с них снимут копии. Джесси рассказывает, что у него иногда возникают проблемы со здоровьем и в школе, иногда задания приходится выполнять в коридоре, подальше от других учеников. Визиты к врачу не дали никаких результатов. «Это потому, что причина не в гриппе, не в бактериях и не вирусах, мы были здоровы», — говорит он. Врачи ничего не обнаружили.

В 2013 году Линда нашла врача, который обещал помочь. После назначенной «пищевой терапии», она наконец почувствовала, что в состоянии вернуться к полноценной жизни. Она уверена, что болезнь никогда не исчезнет навсегда, но уже через пару месяцев после начала лечения ей удалось отправиться с дочерью на лыжную прогулку.

Однако не всем так повезло. По мнению 40-летней Марии, финские врачи слишком быстро списывают синдром больного здания на проблемы с психикой. В 2012 году она работала в службе опеки и как-то раз в офисе почувствовала недомогание: начались боли в животе, частые инфекции, поднималось давление, — раньше с ней такого не происходило. В 2014 году в здании была найдена плесень, но к тому времени Мария уже ушла с работы, хотя и очень ее любила. Вплоть до 2015 года похожая реакция возникала у нее и в других зданиях. Однако в Финляндии диагноз «синдром больного здания» не гарантирует получение надлежащей помощи.

«Когда я заболела, мне некуда было обратиться, — рассказывает Мария. — Я не смогла получить ни оплату больничного, ни возможность вернуться на работу или пройти переквалификацию, ни пособие по безработице. Меня лишили всех прав и оставили ни с чем».

В новой квартире Джесси и его матери. Дейв Иммс для Mosaic

Профессор факультета дизайна и анализа окружающей среды Корнеллского университета Алан Хедж утверждает, что синдром больного здания впервые проявил себя в 1970-х годах, когда, чтобы сократить потребление энергии в условиях нефтяного эмбарго, были упрощены технические требования к вентиляции. Вскоре после этого участились жалобы на здоровье, связанные с нахождением в некоторых зданиях. Ни одно исследование не дало определенных результатов и не обнаружило фактор, вызывающий у людей недомогание. Долгое время в этом винили наличие в домах ворсистых тканей, затем аллергены, и некоторое время считалось, что источником вреда были ковровые покрытия. «Агентство по охране окружающей среды США потратило целое состояние, пытаясь установить причину, однако им это не удалось, — рассказывает профессор Хедж. — Началась чуть ли не массовая истерия».

Некоторые исследования отмечают социально-психологический аспект синдрома. Иначе как объяснить то, что женщины имеют к нему большую склонность, чем мужчины? Или то, что на благополучие и здоровье сотрудников могут оказывать влияние планировка и расположение офиса, уровень шума в нем, или наличие личного пространства? В своей работе Алан Хедж проанализировал анкеты тысяч людей, работающих в самых разных зданиях. «Мы не обнаружили никаких фактических признаков синдрома. Иными словами, между симптомами нет ничего общего. Нельзя точно сказать, в зданиях дело или в людях», — признается он.

По словам Хеджа, это самый непростой вопрос за всю историю его работы по решению проблем со здоровьем, вызванных особенностями зданий. В одном из рассмотренных им случаев люди испытывали недомогание только между 09:30 и 10:00 утра. Пробы воздуха взяли уже днем, и ничего необычного в них не нашли. В итоге Хедж все-таки обнаружил причину, объясняющую странное время проявления недомогания: через шахты лифтов в офис поднимался угарный газ от приезжающих утром автомобилей.

В другом случае у мужчины был водяной матрас, а в нем — крошечная дырка. Вода капала на пол, просачивалась под ковер, там появилась плесень, от этого мужчина заболел. «Нет сомнений в том, что причин для недомогания в здании может быть множество, — размышляет Хедж. — Проблема в том, что между ними нет общего».

Еще в одном случае 2000 сотрудников офиса в Монреале пришлось чуть ли не эвакуировать из-за плохого запаха. Люди испугались, что здание «больное», и теперь у всех разовьется синдром. Хедж нашел только пару заплесневелых апельсинов, которые оставил на столе ушедший в отпуск сотрудник. Запах был тот еще, но нанести вред здоровью не мог. «И тем не менее люди испугались. Почувствовали какой-то запах, — откуда идет непонятно. При этом они где-то слышали, что от запаха в помещении можно заболеть, и тут же начали находить симптомы у себя», — объясняет Хедж.

Линда использует ультрафиолетовую лампу для стерилизации вещей. Дейв Иммс для Mosaic

После того, как распространение синдрома больного здания достигло пика, Хедж узнал о другом состоянии: множественной чувствительности к химическим веществам. Люди, подозревающие у себя это заболевание, утверждают, что недомогание может возникнуть в любом здании из-за любого материала или химического вещества. Я спрашиваю, известен ли ответ на тот же вопрос : причина в зданиях или в людях?

«Я не ставлю под сомнение реальность их проблемы, — дипломатично отвечает он. — Непонятно одно: в здании и правда есть опасные вещества, или люди только думают, что они там есть».

По мнению профессора Хеджа, главная проблема заключается в том, что люди, которые страдают от синдрома больного здания или множественной чувствительности, часто не могут получить надлежащую помощь в системе медицинского обслуживания. Они мечутся между врачами, которые не могут диагностировать физиологические проблемы, и психиатрами, которые утверждают, что их симптомы надуманны. Ни те, ни другие не могут назначить лечение. Люди оказываются на улице, падают духом и теряют доверие к врачам и психотерапевтам точно так же, как это произошло в Финляндии.

«Рано или поздно эти пациенты сбиваются в группы, и их настрой только усугубляется, — рассказывает Хедж. — Очень похоже на Общество плоской Земли. Люди отчаянно пытаются понять, что с ними происходит, но в отсутствие рационального объяснения им остается лишь полагаться на свое воображение».

Морозным утром в кафе в центре Хельсинки Анна заказывает горячий шоколад. Она рассказывает мне, что в Финляндии тысячи людей, которые, как и она, заболели после контакта со спорами плесени. Их объявляли сумасшедшими, направляли к психиатрам, они теряли работу, покидали или даже разрушали свои дома. Рассказ доктора Хеджа подтвердился: она тоже состоит в группе пациентов с синдромом больного здания и множественной чувствительности, вызванном наличием плесени в помещении. Группа проводит встречи в Хельсинки раз в несколько месяцев.

История болезни Анны началась летом 2014 года: она стала чаще простужаться, ни с того ни с сего появлялся кашель и симптомы гриппа. Сначала она объясняла это тем, что по выходным ей приходилось сидеть с внуками. «Ох уж эти дети, — говорит она. вечно лезут чмокнуть бабушку», — она вытягивает губы, изображая воздушный поцелуй. Однако ее здоровье постепенно ухудшалось. Она чувствовала постоянную усталость, все время кашляла, голос осип.

В то время Анна работала врачом в больнице. Она обратилась к докторам для сотрудников и пожаловалась, что с ней происходит что-то странное. Она не понимала, почему ее иммунитет так ослаблен. Может, что-то с щитовидкой? А может, ВИЧ?

«Я сдала все анализы, которые могли объяснить мое состояние, однако все было в порядке. Даже начала подозревать более экзотичные болезни. Я, врач, не могла понять, в чем дело». Когда Анна взяла больничный, голос вернулся, а самочувствие улучшилось. Однако по возвращении на работу все стало по-прежнему: голос снова сел, вернулся кашель. Именно тогда она начала думать, что недомогание как-то связано со зданием, в котором она работала.

Анна и раньше слышала о плесневой болезни. Однако не принимала это на свой счет до тех пор, пока специалисты не обнаружили, что в лаборатории рядом с ее кабинетом растет огромный гриб.

Начальник Анны пообещал, что в помещении сделают ремонт, и когда она вернется на работу, ей предоставят кабинет на другом этаже, подальше от лаборатории. Она вернулась в январе 2015 года, и симптомы снова появились. Врачи утверждали, что логического объяснения нет. «Они посчитали, что это все от страха, что это плод моего воображения, — вспоминает Анна. — Было так обидно».

Лаборатория после ремонта. Дейв Иммс для Mosaic

Один из февральских дней 2015 года стал последним на той работе: коллега Анны заметил, что она как-то странно дышит. В тот момент Анна будто очнулась: «Я изо всех сил старалась это преодолеть. Я думала, что смогу вынести болезнь и победить ее. Но когда даже коллега заметил, как я тяжело дышу, я посмотрела правде в глаза. «Так нельзя, — подумала я, — так и в гроб себя загнать недолго».

В конце концов Анна оказалась в том же положении, что и многие больные синдромом. Она хотела работать и любила то, чем занимается, но как ходить на работу, не имея возможности даже войти в здание? Ей пришлось приняться за изучение плесневой болезни и ее последствий, а также начать отстаивать свои права.

Я спрашиваю ее, что она думает о психотерапии, к которой часто обращаются в отсутствие каких-либо подтвержденных физиологических причин. Даже если болезнь не была вызвана психологическими проблемами, разве психология не может помочь людям, потерявшим все? Анна категорично заявляет: «Этим людям не психотерапия нужна. Им нужно новое жилье: место, где они смогут свободно дышать. Это сильные люди, преодолевшие сложную ситуацию, и пустая болтовня им не поможет. Им нужна реальная, ощутимая помощь».

Анна совсем не кажется мне ипохондриком. Она уравновешенная, сильная женщина, она ясно мыслит и обладает прекрасной памятью. У меня нет оснований не верить ей, и теперь кажется смешным, что кто-то может отрицать существования синдрома больного здания. У нее в офисе нашли огромный гриб, о чем тут спорить?

Я перебрала в памяти всех пациентов, с которыми общалась: у большинства на руках были официальные доказательства того, что в здании, где они жили или работали, была обнаружена плесень. Как это можно считать психологической проблемой? Вскоре я поняла, что первоначальный контакт с плесенью никто сомнению не подвергает.

Врачей смущает то, что симптомы не уходят: кашель и затрудненное дыхание наблюдались у Анны даже после того, как гриб убрали, лабораторию отремонтировали, и она переехала в «чистый» кабинет. Эти симптомы было сложнее объяснить и, по словам Анны, врачи и страховые компании не считали их настоящими, заслуживающими «реальной» помощи и поддержки, а не психотерапии.

А самое неприятное, по словам Анны, — разочароваться в собственной профессии. «У меня в голове это не укладывалось: я врач и всегда хотела помогать людям, — рассказывает она. — Меня учили верить тому, что говорят пациенты, и делать все возможное для их выздоровления. Почему же, когда я оказалась на месте пациента, мне помочь никто не захотел?»

К счастью, как и другие участники группы, она в конце концов нашла врача, который поверил в реальность ее симптомов.

Доктор Вилле Валтонен на фоне центральной больницы Хельсинки. Дейв Иммс для Mosaic

Вилле Валтонен, 73-летний облысевший мужчина в выглаженном пиджаке и темной кепке, машет мне рукой, стоя возле автомобиля. Мы едем в Центральную больницу Хельсинкского Университета, где он проработал более сорока лет. О начале распространения синдрома он рассказывает то же, что и доктор Хедж: энергетический кризис привел к изменению методов строительства, после чего появились первые пациенты. Впервые к нему обратились в конце 1980-х годов. Люди среднего возраста, ранее не имевшие проблем со здоровьем, вдруг начинали часто болеть.

До пенсии Валтонен в основном изучал связь между инсультом и инфекциями. Теперь он вернулся к неразрешенной когда-то загадке. Валтонен — один из немногих врачей в Финляндии, которые охотно ставят людям диагноз «синдром сверхчувствительности к влажности и плесени».

Валтонен выделил пять этапов возникновения заболевания. По его словам, эта классификация основана на наблюдениях за развитием синдрома у сотен людей, которых он лечил. Вначале происходит контакт с микотоксинами в здании с повышенной влажностью. Второй этап — учащение случаев инфекционных заболеваний. Третий — синдром больного здания, четвертый — множественная чувствительность к химическим веществам. И наконец, обостренное обоняние: человек становится чрезвычайно чувствителен к запаху плесени, «в сотни раз больше, чем обычно», — утверждает Валтонен.

В модели Валтонена синдром больного здания — лишь один из этапов болезни. Он считает, что на данной стадии есть надежда на полное излечение в том случае, если пациент будет всячески избегать любых источников плесени или химических веществ, которые вызывают появление симптомов. «Однако если болезнь достигла стадии множественной чувствительности, ее почти невозможно полностью вылечить, — утверждает он. — А если у вас еще и электромагнитная сверхчувствительность, надежды нет».

По поводу последнего симптома у меня есть сомнения, хотя Валтонен утверждает, что наблюдает его у многих своих пациентов. Многочисленные исследования показали, что участники исследований не в состоянии определить, когда они находятся под воздействием электромагнитного поля, а когда нет. Он рассказывает, что многие из его пациентов больше не могут пользоваться мобильными телефонами. У некоторых людей развился синдром хронической усталости, из-за которого они не способны пройти даже 10 метров. У кого-то появились эпилептические припадки. Однако и те, и другие при обследовании демонстрируют нормальную электрическую активность головного мозга.

Позволяю себе заметить, что между симптомами нет ничего общего. Так в чем же дело? На это Валтонен отвечает, что он не может погрузиться в исследование проблемы настолько глубоко, насколько хотелось бы. «Мне 73 года, я слишком стар, чтобы получать гранты и проводить исследования. Поэтому я лишь общаюсь с пациентами», — говорит он. Его теория состоит в том, что болезнь представляет собой аллергическую реакцию, осложненную вторичными инфекциями.

На вопрос, играет ли какую-нибудь роль психика, он, к моему удивлению, отвечает спокойно, в отличие от Анны, которая начала инстинктивно защищаться. «Я совершенно уверен, что психотерапевтическая поддержка в какой-то степени поможет этим людям, врачи же делают прямо противоположное, — утверждает он. — Если вы пойдете к доктору и скажете, что у вас плесневая болезнь, в ответ, скорее всего, услышите: «Вы в своем уме?» А если скажете, что у вас электромагнитная сверхчувствительность, то вас совершенно точно отправят к психиатру. Эти пациенты ужасно не хотят идти к врачу, потому что знают, что не получат должного лечения, если скажут правду».

Многие из его пациентов с синдромом больного здания считают встречу с Валтоненом удачей. Она стала поворотным моментом в истории их болезни: он поставил диагноз, и им в кои-то веки стало лучше. В процессе разговора я понимаю, что в действительности никакого метода лечения он не предлагает, просто советует избегать раздражителей. Думаю, самое ценное, что он дает пациентам, — это признание биологической природы их симптомов.

«Что я за врач такой, если не доверяю пациентам? — восклицает Валтонен, когда мы выходим из больницы. — За всю мою 45-летнюю практику я крайне редко сталкивался с людьми, которые меня обманывали».

Но, как я вскоре выясню, доверять пациентам мало: все гораздо сложнее. Мерья Линдстрём и Кирси Ваали восторженно рассказывают мне о том, во что очень хотелось бы верить: им удалось вылечить от плесневой болезни пациента по имени Микко.

Линдстрём — гомеопат, а Ваали — специалист по медико-биологическим исследованиям из Хельсинского университета. До того как заняться плесенью, Ваали изучала пищевые аллергии и синдром хронической усталости. Как видно, в сфере ее интересов болезни, которые другие считают чисто психологическими, а потому недостойными внимания. Она с жаром рассказывает мне, что на самом деле плесневая болезнь связана с повреждением митохондрий, и у нее даже есть догадки, какой ген ответственен за восприимчивость к плесени.

Тут в мою голову начинают закрадываться сомнения. Поверить рассказам пациентов (как это делает Валтонен) было куда легче. Все-таки они рассказывали о том, как с приходом болезни изменилась их жизнь, а не о механизме ее возникновения и медицинских аспектах.

«Научное» объяснение этой болезни поколебало мою веру. За каких-то два дня мне успели поведать, что плесневая болезнь — это и нарушение работы врожденного иммунитета, и воспалительный процесс, и аутоиммунное заболевание, рассказали о ее связи с гематоэнцефалическим барьером и окислительным стрессом, а теперь еще и с повреждением митохондрий. Никаких подтверждающих данных мне пока не показали, и у меня возникает масса вопросов. Брала ли Ваали у пациентов образцы крови? Можно ли увидеть и измерить повреждение митохондрий у людей с синдромом? И самое главное, как именно связаны иммунная система и митохондрии?

Ваали и Микко начинают смеяться, и я уже думаю, что спросила что-то глупое. На самом деле, вопрос самый что ни на есть основополагающий, но ответа у них нет. Ваали пожимает плечами: «На этот вопрос вообще невозможно ответить».

По ходу разговора список предполагаемых механизмов и симптомов только увеличивается. Как оказалось, для пациентов с плесневой болезнью характерен нарушенный режим сна. А объясняя, почему женщины больше подвержены этому заболеванию, Ваали упоминает и женские гормоны, и проникновение токсинов в жировые запасы, и недостаток ферментов печени.

Научную сторону вопроса Ваали и Линдстрём освещать не стремятся, им хочется поговорить о том, как пациентам можно помочь. По их словам, людей можно «спасти» с помощью гомеопатических препаратов и биологически активных добавок, — и Микко тому подтверждение.

Спрашиваю, что за чудодейственные добавки. И Ваали, и Линдстрём отказываются отвечать. За два часа я четыре раза прошу их об этом рассказать, терпеливо выслушивая отступления от темы и отговорки, мол, не каждому человеку они подойдут, да и купить их за границей вряд ли получится. В конце концов, Ваали показывает мне диету Микко: она состоит из самых базовых витаминов и питательных веществ. Я сама принимаю такие добавки. Витамины группы В, железо, омега-3, куркумин и несколько смесей жирных кислот. Ваали также советует не употреблять богатые глютеном продукты, а Линдстрём разрешает есть только натуральную пищу. Исключить стоит сыры и другие изделия, содержащие плесень: они могут спровоцировать болезнь. Можно пить органические вина, не содержащие посторонних веществ.

Когда Валтонен рассказывал мне, что лечит пациентов, ничего не делая, и что жизнь Линды наладилась благодаря «пищевой терапии», я подавила недоверие. Теперь оно вернулось. Повода усомниться в реальности болезни или ее симптомов пока не возникало, а вот предлагаемое лечение вызывает подозрения. Утверждается, что Синдром больного здания имеет чисто физиологическую природу, но остается непонятным, как витамины группы В помогут справиться с дисфункцией иммунной системы или повреждением митохондрий?

Линдстрём показывает мне гомеопатические таблетки, которые рекомендует пациентам, и у меня глаза на лоб лезут. Обычно я не делаю поспешных выводов, но сейчас это единственная адекватная реакция: концентрация активного вещества в гомеопатических препаратах настолько низкая, что никакого биологического эффекта они оказывать просто не могут.

Не сомневаюсь, правильное питание и здоровый образ жизни не будут лишними для физической формы, душевного здоровья и при лечении хронических заболеваний. Меня смущает их применение для лечения конкретной патологии, особенно неизученной. Связь между насыщенными жирами и сердечно-сосудистыми заболеваниями всем известна, но снижают ли натуральные продукты без глютена чувствительность к химическим веществам? Влияет ли употребление биодинамического вина на чувствительность к электромагнитному полю? Как гомеопатические таблетки на основе мышьяка помогают от воздействия микотоксинов?

Мой скептицизм не остается незамеченным: Микко тоже во все это не верит. Он работает врачом общей практики и детским психиатром и начал принимать добавки только через девять месяцев после того, как ему их назначили, а от гомеопатических таблеток и вовсе отказался: Микко ласково называет Линдстрём «знахаркой». Тем не менее он и правда считает, что от добавок ему лучше.

В 2003 году Микко купил дом, в 2007 появились первые симптомы. К осени он перебрался жить на улицу в фургон. По его словам, испытать все симптомы разом — зуд, головную боль, тошноту, раздражение носоглотки и экзему — все равно что побывать в аду. Он мучился пять лет, пока не обратился к Ваали и Линдстрём. Полегчало за месяц-два. В это же время в доме прочистили вентиляцию. Мужчина считает, что выздоровлению способствовали оба фактора.

Микко много лет занимается психотерапией. Он уверен, что знает себя очень хорошо, а значит, болезнь не психологическая. «Разные виды психотерапии могут помочь людям справиться с трудностями жизни, — утверждает он, — но вылечить физиологическое заболевание им не под силу».

Затем мне показывают диету Линды. Ее тоже «лечат» добавками, и мне хочется сравнить две диеты. Там все то же самое: жирные кислоты, высокие дозы витаминов группы В и других витаминов, куркумин и дальше по списку. Принимать все нужно в определенное время суток: до завтрака, после завтрака, до обеда, после обеда и так далее не менее трех-четырех раз в день. Закончили принимать одну добавку, беремся за следующую.

Конечно, хорошо, что Микко и Линда нашли эффективное средство от своего недуга. С другой стороны, создается ощущение, что они поменяли шило на мыло. Раньше их жизнью управляла болезнь, теперь — диагноз и лечение.

Выхожу на свежий воздух перекусить. Иду и думаю, что с того времени, как я приехала в Финляндию, мое отношение к плесневой болезни изменилось. Я никому этого не говорила, но я, к сожалению, прекрасно понимаю всех этих пациентов. Мне знакомо чувство, когда знаешь, что с тобой что-то не так, а врачи убеждают в обратном.

Всю свою жизнь я сообщала врачам о симптомах, которые невозможно было объяснить. Приходилось делать снимки, проходить болезненные тесты: безрезультатно. Три врача разной специализации пытались назначить мне антидепрессанты для лечения физиологических симптомов. А недавно у меня началась дисфагия — стало трудно глотать. Доходило до того, что я даже давилась едой, но разумного объяснения этому не было. За несколько лет до этого мне диагностировали гортанно-глоточный рефлюкс. Это разновидность желудочно-пищеводного рефлюкса, в существовании которого некоторые гастроэнтерологи не уверены, поскольку в горле обычно не остается никаких следов желудочного сока.

Я тоже без конца пыталась лечиться натуральными средствами в надежде отыскать ту волшебную добавку, которая мне наконец поможет. Я принимаю не только то, что предлагают Ваали и Линдстрём, но также делаю смузи с травяными порошками, добавляю толченый корень солодки для усвоения пищи, пищеварительные ферменты и L-глютамин для слизистой желудка. От гомеопатии, правда, держусь подальше.

Я всегда подкрепляю свои действия научными исследованиями: все-таки статьи о науке пишу, да и выросла в семье ученых. Но в глубине души понимаю, что мои отношения с собственным телом и любые телесные ощущения складываются из того, что тело ощущает «на самом деле», и того, как меня научили на это реагировать. В детские годы родители клеили на еду наклейки со сроком годности, а у каждого члена семьи было личное полотенце для рук, чтобы не допустить распространения микробов. Походы к врачу, нестандартные медицинские тесты, постоянные самообследования — это все мне знакомо с детства. Мой дом тоже в некотором смысле был «больным».

Врач, к которой я обратилась с дисфагией, причину установить не смогла, но предупредила: болезнь может появиться просто от мысли, что с организмом что-то не так. Если не использовать мышцы гортани (как это делала я), они слабеют, и от этого запросто может возникнуть самая настоящая патология. «Не нужно создавать проблему из ничего», — заключила она.

Я так перепугалась, что снова начала есть твердую пищу. Но вместе с этим меня не покидала мысль: разве в тот момент, когда я обратилась, проблемы не было?

Я привыкла рассматривать свое тело как потенциальное поле битвы. А вот Анна и другие пациенты из Хельсинки не были готовы к тому, что опасность может исходить от плесени. Возможно, воздействие микотоксинов заставило их по-новому взглянуть на свое тело, и они вдруг осознали, что здоровья запросто может лишить какая-то невидимая штука, которая живет за стенами и летает по воздуху. Это произвело на них такое сильное впечатление, что начали рушиться стены другого рода: между эмоциями и телом, мыслями и ощущениями. Скорее всего, никаких стен и не было: воздействие плесени лишь развеяло иллюзию.

Руководитель нейропсихиатрической клиники в Центральной больнице Хельсинкского университета Ристо Ватая считает, что в Финляндии синдром больного здания — проблема скорее социальная, чем медицинская. Синдром здесь на слуху, и принято считать, что куда ни зайди — в школу, больницу, обычный дом — везде рискуешь заболеть. Сеют панику в основном средства массовой информации, поэтому Ватая особенно интересуется тем, как я собираюсь преподносить собранный материал. Впоследствии он даже напишет мне письмо: «Удачи со статьей. Только не дурите людям головы: вы, журналисты, это умеете...»

При этом с уверенностью отнести синдром к психическим или психосоматическим расстройствам он тоже затрудняется. Ему больше нравится термин «функциональное расстройство», который используют для описания таких состояний, как фибромиалгия, синдром хронической усталости и синдром раздраженного кишечника. «„Функциональное“ значит точно не из области психиатрии, — подчеркивает он. — Хотя психика у пациентов с функциональными расстройствами тоже бывает затронута. Иными словами, симптомы — не выдумка пациентов, нам просто не удается найти приемлемое физиологическое объяснение».

Ватая выступает за оказание пациентам психологической помощи, в частности за назначение когнитивно-поведенческой терапии. Его убеждения, по всей видимости, обусловлены проблемами при работе с пациентами, которые склонны отвергать психологическую составляющую лечения. «Мы признаем, что нашей помощи недостаточно, — говорит он, — и что система здравоохранения эти проблемы не учитывает, и что проведено недостаточно исследований. Мы во многом согласны с пациентами, и от этого нужно отталкиваться».

По его мнению, совет не заходить туда, где становится плохо, способствует развитию болезни. «Некоторые мои коллеги только усложняют пациентам жизнь», — сетует он.

Я видела, что пациенты находили утешение в безоговорочном доверии со стороны Вилле Валтонена. Но не усугубил ли он тем самым течение заболевания? Плесневая болезнь появилась у них до или после похода к нему? Валтонен по-прежнему убежден в том, что наилучший метод лечения — не заходить в определенные помещения, хотя он согласен и с тем, что для подтверждения этой гипотезы не помешало бы провести контролируемые исследования.

Я обращаюсь к Юхе Пекканену, начальнику Департамента здравоохранения Хельсинкского университета и исследователю Национального института здравоохранения и социального обеспечения. Он рассказывает, что, согласно сравнительным исследованиям европейских стран, сырость и плесень не очень характерны для государств Северной Европы. Зимы в этих странах холодные, влажность воздуха низкая. Зато люди проводят больше времени в помещениях, отсюда — более длительное воздействие микотоксинов. Да и сухой зимний воздух может способствовать раздражению дыхательных путей. Однако есть только одна по-настоящему веская причина для широкого распространения здесь плесневой болезни: люди знают о ее существовании. «Нам известно, что симптомы, а в итоге и заболевание, могут быть вызваны волнением, — рассказывает он, — поэтому при работе с пациентами мы стремимся создать доверительную обстановку и немного успокоить».

Продолжение по ссылке: http://telegra.ph/Sindrom-bolnogo-zdaniya-v-chem-istinnaya-prichina-ehtogo-neduga-ch-2-05-29