Сфера влияния, часть 2
Сич просто кивнул, сунул блокнот в карман и мгновенно испарился – Галиеву на секунду даже стало жалко его подчинённых оперов, спать им в ближайшие два дня по минимуму, а бегать по максимуму, но помимо установления связи между Морозовым и Мироновичем, Сичу было велено не появляться на глаза без установления местонахождения Морозова. В конце концов, не рецидивист, а просто кабинетный учёный, без денег и документов – паспорт, вероятно, все наличные сбережения, банковские карточки, всё находилось в квартире – далеко и надолго скрыться не может. Тем более, что родственников у него не значится.
— Вас, Юрий Игоревич, - Галиев и Шмиговский уже вышли из здания и стояли на парковке, - вместе с Аллой, я попрошу завтра прямо с утра, самим, перетрясти рабочий кабинет Морозова. Мне очень кажется, что там должно быть нечто… что позволит нам установить…
— Природу чёрных деревяшек?
Галиев прищурился, но на лице Шмиговского не было ни тени иронии.
— Да. Если вы хотите-таки рабочую версию – Миронович вышел на доктора с каким-то новым и неисследованным мистическим культом. А наш пропавший учёный не смог устоять перед таким. Осталось только выяснить каким, где,… и что это за общество, в котором практикуют каннибализм.
— Я с вашего разрешения, Шарип Никоаевич… В общем, у меня есть один знакомый. Точнее не у меня, у моей матушки.
— Что за знакомый?
— Не поверите, человек увлекающийся оккультизмом.
Галиев вздохнул.
— Пока никаких знакомых, Юрий Игоревич. Повторюсь. И напомните Алле. Гиренков чётко сказал – любое разглашение поставит крест на карьере, имейте ввиду, наше руководство любит выполнять только такие. Распоряжения.
Из-за соседней машины выскочило что-то небольшое, размером с крысу, и наискось пробежало по парковке.
— Крысы у нас тут развелись? Не пойму.
— Чему удивляться – Самара. Даже зимой уже, - прогундел Шмиговский.
— Не обижайтесь, Юрий Игоревич. Дело в том… а, ладно. Всё завтра, домой. Отдыхать.
Наблюдая, как эксперт садится в машину и отъезжает, Галиев думал о том, что хорошо было бы снова начать курить. И набрать-таки мать, кстати.
О, телефон.
Телефон остался выключенным в ящике стола. Шарип задрал голову, глянул на почти полностью тёмный фасад, раздумывая, возвращаться ему или нет, когда сзади раздался мелодичный женский голос, заставивший его буквально подпрыгнуть от неожиданности
— Добрый вечер, Шарип Николаевич.
Прямо возле его машины стояли двое. Женщина – очень маленького роста, по плечо, наверное, самому Галиеву, то есть метр пятьдесят максимум – куталась в длинную шубу. Свет фонаря падал ей на лицо, закрытое наполовину огромными дымчатыми очками. Галиев отметил гладкую кожу, бледную, без тени румянца, прекрасной формы рот, кричаще-алый. И выглядывающую из ворота шубы маленькую собачку с короткой мордочкой и огромными глазами навыкате. В ответ на взгляд Шарипа, собачка оскалилась.
Рядом с женщиной стоял мужчина в пальто, похожем на шинель, долговязый, болезненно-худой, без шапки, в свете фонарей его лысая голова напоминала череп… в очках. Ещё не видя собаку, похожую на шнауцера, прислонившую чёрную бородатую голову к ноге мужчины, Галиев в секунду узнал его – именно этот мужик торчал у места преступления днём.
— Простите. За неожиданное появление, - незнакомка растянула губы в безжизненной улыбке, - но нам. Необходимо. Поговорить.
Говорила она очень странно – старательно выговаривая слова, как диктор, но обрывисто, с паузами, словно запаздывающий звук догонял изображение.
Шнауцер зашевелился, оторвался от ноги незнакомца и приблизился. Шарип невольно попятился – до него донёсся вдруг отвратительный запах какого-то тухлого мяса вперемежку с затхлостью давно не проветриваемого помещения.
На его плечо легла рука, тяжеленая, как шпала. Густой бас проговорил над головой
— А это точно следователь? Чёт он маленький такой, на ребёнка похож.
Шарип шарахнулся в сторону, за его спиной стоял третий – просто нереального роста, чуть ли не вдвое выше Галиева, драповое пальто, сделавшее бы честь любому бомжу, смотрелось на нём кофтой, рукава еле прикрывали локти. Огромное лицо, будто начерченное одними острыми углами было скошено набок, но хуже всего были глаза – разного цвета – один воспалённый, казавшийся красным, а второй – просто белое бельмо без радужки, без зрачка, но, судя по всему, прекрасно видящий. Третья собака – пыхтящий французский бульдог – с хрюканьем вилась между ног Высокого.
— А что мы вообще с ним разговариваем? – пробасил Высокий – берём шибздика – и пошли.
— Тихо. Тихо, - женщина примирительно подняла руку, - сказано же, пригласить для разговора.
Запах падали усилился, и Галиев вдруг понял, что совершенно не слышит звуков города. Вообще никаких – тишина стояла мёртвая, только противный писк сверлил на самой грани слышимости.
— Шарип Николаевич. Вам решительно. Ничего не угрожает. Просто поговорить. О вашем утреннем деле. Трупе на стене.
— Ага, - Галиев кивнул, а потом сделал единственную вещь, показавшуюся ему разумной. Он бросился бежать, причём не обратно к зданию, а между машин к забору из белёсых плит, окружавших парковку с трёх сторон. Какая-то внутренняя уверенность возникла, что к зданию бежать смысла нет – по прямой догонят и быстро, а вот между машин, и если чуть попетлять. На бегу он на секунду поднял голову и внутренне похолодел – Дома, стоявшего к забору вплотную, не было. И фонарей за забором так же не было. Была одна сплошная темнота, вид которой ужасал до самого нутра. Но эта троица – за спиной Галиева раздались вскрики и собачий лай – внушала ужас гораздо больший.
Галиев чуть не врезался в забор, поскользнувшись на неубранном снеге, однако, малоприметная дыра осталась на месте.
Хвала начальству, так её и не заделавшему.
Всегда комплексовавший из-за своего роста и сложения, протискиваясь и оставив с треском на торчащей арматуре хороший кусок рукава куртки, Галиев вознёс хвалу Аллаху за свою субтильность. Эта орясина не пролезет точно, а с лысым, тем более с женщиной, справиться проще.
— Что за… тукымын…
Темнота за забором оказалась не кромешной, но узкий проезд, отделявший забор Следственного комитета от домов и сами дома еле виднелись. Ни одного фонаря, только тускло-жёлтые лампочки кое-где над подъездами. И что-то похожее на маячащий огонёк свечи впереди.
— Это что тут происходит?
Лай, раздавшийся прямо за спиной, подстегнул Галиева, и он бросился вперёд, рассчитывая затеряться во дворах.
— Эй-ё, там кто-то есть?
Огонёк вдруг переместился, словно прыгнул, широкая плотная фигура словно выросла из земли, держа в руках бензиновую зажигалку.
— Николаич, ты?
— Настенька?
Настенька – дебелая девица была местной достопримечательностью. В Самаре вообще многовато городских сумасшедших, но таких, как она, Галиеву видеть не доводилось. Где она брала свои умопомрачительные наряды – на каких помойках – оставалось только догадываться, но кто, видимо, выкидывал сиреневые шубы в розочки, вязаные пончо вырвиглазных цветов, вычурную обувь на платформе чуть не тридцать сантиметров или вот – ярко-розовую дублёнку, вязаную шерстяную шапку-колпак, завязанную под подбородком, что-то вроде жёлтой шали поверх дублёнки, в общем Настенька, периодически дефилировавшая вдоль проходной СК и стрелявшей у прохожих сигареты (от денег она всегда принципиально отказывалась) и знавшая каждого проходящего в лицо и по имени– правда сейчас, в колышущемся отсвете бензинового пламени, её лицо не носило и тени обычного позитивного такого, незлого безумия. Оно казалось очень строгим, сосредоточенным, и гораздо старше.
— Там у вас кто? – спросила Настенька, шаря рукой в стоящей рядом тележке, спёртой из супермаркета.
— Собаки, - неожиданно выпалил Шарип.
— Ёш вашу ма-ать.
Раздавшееся рычание в вате тишины показалось настолько громким, что Галиев чуть не врезался в Настеньку, давя в себе желание спрятаться за её спиной.
Проклятый шнауцер, что же ещё, живым пятном темноты, припав к земле приближался, периодически открывая пасть с такими белыми зубами, что они, казалось, светились на чёрном фоне.
Запах падали снова нагнал, оседая мерзкой сладостью в глотке. Три фигуры еле виднелись – преследователи уже успели обойти забор, проходную, и уверенно приближались.
— Ну-кась, Николаич, назад.
Настя выудила из тележки стеклянную бутылку с точащей из горлышка тряпкой
— Ты что делаешь? Молотов?
не обращая внимания на вскрик Галиева, быстро подпалила зажигалкой фитиль и бросила бутылку в собаку.
Бутылка взорвалась фугасом, словно ударилась в невидимую стену. Собака с визгом бросилась назад, а одна из фигур – судя по росту – Лысый заорала и упала на колени.
— А ну, пошли на хуй, твари, - заорала Настенька, - тут вам не Чёрновская! Тут вам ходу нет!
И запулила второй молотов, только уже почти вертикально.
Темнота вспыхнула, словно старая паутина. Или тополиный пух. Галиева чуть задело жаром, а потом тишина лопнула, выпустив обычный гул вечернего города, темнота упала обычными тенями, выпусти свет фонарей и окон.
Только там, где стояли его преследователи темнота вспучилась горбом, приплюснутым неправильным шаром, в который бежал скулящий шнауцер, после чего шар растёкся по асфальту бесформенной исчезающей на глазах тенью.
— Ну, делищи. Николаич, это за тобой приходили?
Галиев стоял в ступоре, пытаясь что-то ответить, но рассудок походил больше на бурлящее месиво. Он только кивнул, а Настенька выудила из кармана дублёнки мятую пачку сигарет и протянула одну Шарипу.
— Так за тобой?
Галиев только и смог, что кивнуть, зажав незажжённую сигарету в руке.
— Плохо. Очень плохо.
Никакая она не сумасшедшая. Просто странно одетая женщина. Не бывает такого умного сосредоточенного взгляда у сумасшедших.
— Нельзя вести дела на Чёрновской Магистрали. Видишь – кто потом приходит за тобой, если суёшься в их дела?
— Насть… какая магистраль? Ты о чём вообще?
Настя хитро улыбнулась и вдруг её лицо снова исказилось обычным дебильным выражением, глаза стали тусклыми и смотрящими мимо собеседника.
— Ехал бы ты из города, Николаич. Или хотя бы не совался в Советский район.
Она подтащила к себе тележку и потолкала её прочь.
— Настя, Настенька.
Сумасшедшая остановилась, а потом бросила через плечо
— Главное двери ночью не отворяй. Даже во сне.
III.
Уже ложась в постель, Галиев привычным движением вынул шнур зарядки, долго всматривался в него, а потом разразился гнуснейшей матерной тирадой.
За телефоном он так и не вернулся.
После убытия Настеньки, в состоянии, похожем на полуобморок, Галиев вернулся к проходной. Дежурный впал в панику, так как вертушка упрямо показала, что владелец пропуска здание не покидал. Паника дежурного усилилась, когда Галиев потребовал связаться с СБ и установить, что за неизвестные лица проникли на территорию, да ещё вместе с крупными собаками и попытались совершить нападение на следователя.
Бесовщина продолжилась – камеры на проходной никаких посторонних не зафиксировали, а три камеры на фасаде нужных ракурсов в указанное Галиевым временем явили просто чёрные экраны, словно объективы просто чем-то закрыли, или камеры выключились. Службист внимательно выслушал Галиева, отматюкал всех и вся, после рассказа о бегстве через дыру в заборе - рваный рукав Шарип предъявил, а вот рассказывать о Настеньке, молотовых и горящей тьме благоразумно не стал – тут же на месте вызвал техников, ибо факт злонамеренного вмешательства в видеонаблюдение был на лицо, а потом любезно предложил Шарипу сопровождение до дома, от которого следователь так же любезно отказался. Только попросил выслать ему копии техобследования утром и уехал.
Мысли скакали в голове ураганом, странные люди, собаки… получается, что Миронович продолжил свои фокусы с сектами в Самаре? Это помутнение… бывает такой гипноз? Или его успели чем-то обрызгать? Каким-то летучим психотропом? Была ли Настенька на самом деле? Или привиделось?
Ясно одно – утром надо давать команду Сичу усиливать опергруппу и готовиться к разбору у начальства. Дело пахло организованным обществом… или сектой… или хрен их разберет чем, но помимо Морозова стоит дать ориентировки ещё на троих людей.
— Чёрт знает что… мама убьёт.
Старый хонор нашёлся в коробке со шнурами. Заряд он не держал, но как будильник вполне себе сойдёт. Если вообще получится заснуть.
Если вообще получится заснуть, подумал Шарип и провалился в сон мгновенно.
Ему снилась пустая комната незнакомой хрущовки. Стены с облезлыми обоями, в вертикальный зелёный столбик с белыми цветочками, картина без рамы, криво висящая на стене, на картине – чёрная собака, похожая на шнауцера с оскаленной пастью, стул с ободранным мягким сиденьем и журнальный столик, вот и вся обстановка. На столике – красный дисковый телефон, советского производства, явно, с обрезанным, болтающемся шнуром. Во сне Галиев сделал шаг - под ногой хрустнул лежащий тут вечность палас – и удивился реалистичностью сна. Он чувствовал затхлый запах пыльной давно не жилой квартиры, отсыревшей штукатурки, чувствовал колючий палас босыми ногами. Обернувшись, он увидел не завешенное окно без штор. За окном – качались старые карагачи, закрывая зелёными ветками весь обзор.
«Значит точно сплю… лето, наверное».
В этот момент телефон на столе зазвонил.
Звук глухой, дребезжащий, Шарип не слышал этих глухих сигналов давным-давно. Собираясь поднять трубку, он уверился во сне, что услышит лёгкий треск помех и чей-нибудь голос, слегка истёртый от проталкивания по проводам.
И тут же – раздался звонок в дверь. Три звонка, а потом удары, словно кто-то заколотил в дверь кулаком.
Телефон, стук, телефон, стук.
Телефон.
В поднятой трубке действительно шуршало, шипело, а потом этот шелест перекричал голос Настеньки
— Не отворяй дверь! Дверь не отворяй, Николаич!
Дверь.
Шарип открыл глаза, немного посмотрел в потолок, и понял, что стучат в его дверь, причём, судя по всему, давно.
Тусклый экран смартфона показывал два-пятнадцать.
— Это что за чёрт? – спотыкаясь спросонья, Галиев побрёл в прихожую, нащупал ключ, и, уже собираясь открыть, осёкся.
— Кто там?
Что-то холодным слизняком скользнуло по затылку, бросив в пот. Ощущение давящего чужого взгляда, и снова, будто кто-то стоит за спиной и дышит буквально в затылок.
— Это я, Шарип Николаевич, - голос Алексея Сича, обычные его тон и манера говорить, безо всяких эмоций и тембральных окрасок, обрадовали Галиева безмерно, - срочные данные, а телефон у вас выключен.
Бисмилляхи… конечно.
Галиев повернул ключ и нажал на ручку
- Входи, конечно.
Конечно.
Дверь рванули снаружи так, что хруснули петли и коробка.
Шарип отпрянул, уткнувшись спиной в одежду на вешалке, выставив перед собой руки в жесте смешной защиты, но за дверью никого не оказалось. Как, собственно, и до боли знакомого подъезда, по которому следователь ходил туда-сюда уже восемнадцать лет. Точнее подъезд был, но другой – узкая площадка хрущовки, на четыре квартиры, стены покрашенные больнично-зелёным, гнутые перила, лестница вниз. Лестница на чердак прямо перед дверью, за которой застыл Шарип.
Он огляделся – это была не его прихожая. Маленький коридорчик хрущовки, такой же пустой и облупленный
Я, что, продолжаю спать?
Заглянув в проём Шарип увидел журнальный столик, телефон – комната была та же, только теперь с другого ракурса.
Это реально сон. Только двухсерийный. И реальный до жути, ноги стынут на крашенном полу от сквозняка, воняет теперь ещё и плесенью, надо просыпаться.
- Шарип Николаевич, - мужской голос с гулким эхо донёсся снизу, - спускайтесь, у нас мало времени.
Даже во сне, точнее уже не понимая, спит он или нет, Галиев помотал головой и решил, что никуда он спускаться не будет, лучше он закроет дверь…
Входной двери не было. Просто пустая коробка.
— Вас долго ждать? – голос хихикнул, а потом из комнаты донеслось ворчание и звук, словно что-то крупное и живое спрыгнуло
Собака с картины
на пол.
Чёрный шнауцер показался в дверном проёме, шумно втянул воздух ноздрями и раззявил пасть.
— Ну, быстрее. У нас мало времени.
Собака дёрнулась вперёд, а Галиев выскочил на площадку. Лай глухо отдавался от подъездных стен, а Шарипу приходилось спускаться, шлёпая пятками по стёртым ступеням. Собака не отставала, сопровождая его до самого низа, но и не приближалась.
В подъездные окна светило вполне летнее солнце, почему-то следователь знал, что снаружи лето. А подъезд… да абсолютно обычный подъезд хрущобы, судя по нумерации квартир – второй.
Подъездной двери тоже не было.
Интересно, а если подраться с этой собакой? Она меня загрызёт во сне?
У подъезда стоял давешний Лысый с парковки, одетый в белую гимнастёрку и галифе с хромовыми сапогами – милицейская форма послевоенная, начала пятидесятых, сон так сон – подумал Галиев. Собака вышла из подъезда следом, молча встала рядом с Лысым и глухо зарычала.
Снаружи светило солнце, пустой заросший двор между двух пятиэтажек, затенённый высоченными карагачами и тополями. Никогда не угадаешь в каком городе бывшего СССР ты оказываешься, если ступишь в такой вот так, во сне.
Лысый сделал вежливый жест рукой, указывая на двор, некрасиво оскалившись. Галиева передёрнуло – оскал открыл жуткие заострённые зубы, жёлтые, слишком большие для человеческого рта. Собака оскалилась синхронно с хозяином, и уже на свету Галиев смог рассмотреть, что шнауцер слеп – чёрные глазницы прятались в шерсти и были пустыми.
Волею или неволею, но пришлось пройти по узкой дорожке между палисадников, огороженных невысокими заборчиками с облупившейся краской.
Под деревьями было сумрачно, зелень смыкалась над головой сплошным сводом.
На площадке, поросшей редкой травой, торчащей из вытоптанной земли – вкопанные деревянные штанги, между которыми – натянутые веревки, на которых ещё не так давно сушили бельё прямо во дворе. Сейчас только одна веревка была занята – на ней висела простынь в мелкий фиолетовый цветочек. Перед простынью стоял громоздкий деревянный табурет, а за ней кто-то сидел на таком же. Шарипу были видны только ноги в белых теннисках и белых же льняных брюках.
— Прошу, Шарип Николаевич, присаживайтесь.
Почему-то этот непонятный невероятно реалистичный сон начал навевать на Шарипа необъяснимое спокойствие. Сердце перестало колотится, а ветерок под деревьями был даже приятным.
Он сделал попытку обойти простынь, но некто тут же вскричал, а непонятная сила тугим сквозняком оттолкнула Шарипа назад.
— Нет-нет, господин следователь, так не пойдёт. Вот это всё, - видимо говоривший имел ввиду летний двор, - сделано для вашего комфорта, но мне в лицо вам лучше не заглядывать, - снова смешок, показавшийся мерзким, и… детским, Галиеву вдруг подумалось, что за тканью кто-то очень молодой, подросток или ребёнок.
Ну, что же. Сон так сон. Галиев сел на табурет, а некто продолжил
— Сразу скажу. Да, вы спите, но поверьте мне, для вас этот сон, по сути, ничем не отличается от реальности. И проснуться вы не сможете, пока мы не разрешим наш вопрос.
— У меня нет с вами вопросов. Я даже не представляю себе кто вы.
— Я вас пригласил на разговор, вы же приглашение проигнорировали, так ещё и устроили моим… коллегам файер-шоу.
— Ну, конечно, - Шарип засмеялся, - я понимаю, почему мне нельзя смотреть за простынь. Ты – это я. Из-за всех сегодняшних событий мой мозг перегрелся и теперь выдаёт мне анализ в виде такого вот диалога.
Некто тяжело вздохнул.
— Как всё-таки сложно с вами, работниками органов. Какой-то нездоровый цинизм и непрошибаемость.
В одну секунду потемнело и стало ощутимо холоднее, а потом порыв ветра прошиб насквозь чуть ли не морозом.
— Хорошо. Сделаем так, - голос говорившего с каждым слогом всё более и более грубел, становился ниже и начал сипеть, - что вам будет некомфортно.
Некто встал на ноги, а потом сел на землю, став видным до груди, а потом начал расти. Замерший Галиев с ужасом смотрел, как удлиняются его ладони, пальцы выбрасывают угольно-чёрные когти, кожа становится мраморно-белой и покрывается трупными пятнами. Обувь с треском лопнула, обнажив скорее лапы какого-то животного, чем человеческие стопы, брюки и рубашка затрещали и пошли клочьями.
— Ну, что?
Снова собачье рычание.
С боков приблизились Лысый со шнауцером, и кто-новый – девочка, совсем ребёнок лет 13, худенькая, в полинялом свитере и джинсах. Её лицо пересекали три раны, словно кто-то полосовал ножом, на поводке рвалась и задушено хрипела немецкая овчарка, облезлая, худая, вся свалявшаяся шерсть была покрыта кровавыми корками и брызгами чего-то чёрного, вроде как смолы.
И снова вонь падали со всех сторон, широкой волной, только теперь ещё смешанная с запахом свежеразрытой земли. И зверинца, точнее одного животного, раздавшегося настолько, что его поросшая песочной шерстью макушка возвышалась над тканью.
А ведь оно просто сидит. И всё равно выше меня.
— Странные вы существа, всё-таки. Боитесь самого страха, но при этом под воздействием гормонов лучше чувствуете и соображаете, - просипел из-за ткани преобразившийся некто, - с другой стороны будет доходчивее. Софа, спусти пса.
Девочка поморщилась, глянула на Шарипа с какой-то смесью испуга и… жалости?... а потом отстегнула поводок.
Когда собака сшибла Галиева с ног, а челюсти сомкнулись на предплечье, он до последнего надеялся, что вот-вот, именно сейчас проснётся. Только вместо пробуждения случилась боль. Боль, синие пятна с радужными краями и влажная сырость, пахнущая медью.
Лысый в один шаг оказался рядом вместе со шнауцером.
Кровь почуяли. Аллах, а можно ли во сне умереть?
— А ну, назад, - трубной медью прогремел голос из-за ткани, - все вон отсюда.
Галиев лежал на земле, чувствуя пульсацию в руки, пронзаемую острой болью при каждом тике, наливающуюся гематому на затылке.
Отчаянно зажмурившись, он молился, одновременно пытаясь проснуться, чтобы этот кошмар прервался.
— Это вам будет напоминание, Шарип Николаевич, - что-то вздёрнуло следователя, подняло с земли и водрузило на табурет, - о нашем разговоре, когда проснётесь.
Бережно придерживая руку, следователь приоткрыл глаза.
Снова потеплело. Простыня висела двумя кусками, и за ней никого не было.
— Не оборачивайтесь.
Две руки легли на плечи Шарипу, вполне себе человеческие, и голос снова был вполне обычным.
Молодой… лет двадцать, двадцать три.
От чужих ладоней пошло тепло вниз, боль мгновенно пропала. Галиев наблюдал, как кровь из руки перестала течь, раны от собачьих зубов на глазах покрываются коркой.
— Мне нужен Морозов, - прямо на ухо тихо сказал некто сзади, - вы найдёте этого недоделанного доктора наук и приведёте его ко мне.
Ладно. Помутнение. Сон. Сон так сон. Будем играть по этим безумным правилам.
— А для чего вам нужен Морозов?
Сзади фыркнули, ладони исчезли.
— Он совершил совершенно непростительный поступок, во-первых, а во-вторых… Выражаясь вашим языком – он нарушил сферу чужих интересов. Если хотите - баланс.
— Связавшись с Мироновичем?
— Люди не должны лезть туда, куда не стоит лезть. И без этого хватает… созданий, готовых или устроить охоту, или попировать.
— Кто убил девушку?
— Морозов. И Миронович.
Ответ был короток.
Я понял. Это моя таблица Менделеева. Шутки разума, через осознанный сон.
Сзади почему-то рассмеялись
— Вы спрашивайте-спрашивайте, Шарип Николаевич.
— А кто убил Мироновича?
— Не Морозов.
— И всё? Отличный ответ. Они сколотили секту? Его убили последователи? Последователи чего?
— Дело в том, что вы уже попали в наше поле зрения, Шарип Николаевич. Основное спасение широких масс людей в том, что они не видят… нас. А мы, соответственно, не видим их. Знания, информированность, - голос чуть удалился, - они как огоньки. Чем больше человек знает того… чего лучше не знать, тем ярче он светит. Знаете, как далеко видно костёр на тёмной равнине?
Говоривший снова приблизился
— Вы на самом деле не хотите знать подробностей, господин следователь. У вас же есть семья, дети. Вы сами часто… с такой работой бываете чёрт знает в каких обстоятельствах. Зачем вам ещё бояться теней? Или людей с собаками на поводке в тёмное время суток? А вашим сыновьям – голосов из-под кровати, скажем?
Найдите мне Морозова, живым.
Всё вокруг начало меркнуть, сливаться в дымку-сепию, как на старой фотографии, выцветающей и становящейся набором пятен.
Как найдёте – верну вам ваших подчинённых. Баш на баш.
Каких подчинённых?
Тех самых, которых вы послали разбирать бумаги Морозова Андрея Викторовича.
∗ ∗ ∗
Пробуждение было мгновенным и чертовски болезненным – Шарип подскочил, неловко перевернулся и упал с кровати, осоловело оглядываясь.
Уже светало. Попытавшись взять телефон и посмотреть на время Галиев замер – вся левая рука была покрыта засохшей кровью, а на коже отчётлив проступали поджившие рубцы дугой.
Напоминание.
Он вскочил – пижамные штаны были сплошь испачканы – кровь вперемежку с землёй, грязные стопы, руки в крови и грязи.
Этого не может быть. Так не бывает.
Полностью и окончательно растерявшись, Галиев бросился в ванную. Под ярким светом тёплая вода потекла с рук месте с грязью, кровью и клочками жёсткой собачьей шерсти.
— Шмиговский… Алла, - выдохнул Шарип.