Сфера влияния
https://mrakopedia.net/wiki/Сфера_влияния
I.
У поворота в переулок Вилёк матюгнулся и заявил
— Шарип, прости, но туда я не поеду, колея, опять на пузо сядем.
Галиев вздохнул, но спорить не стал – всё едино – что самому топать по замерзшему месиву ни разу нечищенному за зиму, что потом пытаться вытолкать дышащую на ладан дэу, севшую на пузо.
Нога сразу соскользнула, низкий ботинок зачерпнул снег с песком, мгновенно охвативший щиколотку холодной мерзостью. Шарип неловко махнул рукой, восстанавливая равновесие, а потом, неловко переступая и сгорбившись, пошёл по переулку, стараясь не упасть.
Эти глубины Советского района, лютое лоскутное одеяло из бесконечных хрущоб, перемежающихся частным сектором и кое-где торчащими новостройками зимой приобретали абсолютный и завершённый гадкий вид, когда зелень не могла скрыть покосившиеся разномастные заборы и виднеющиеся из-за них чисто деревенские домишки по правую сторону Колодезного переулка, и выстроившиеся в ряд облупленные временем рябые торцы хрущовок слева, разделённые заросшими деревьями дворами, заваленными снегом чуть не окон третьего этажа. Сто семнадцатый дом был третьей пятиэтажкой. Обогнув угол, покрытый теплоизолирующей пеной цвета свеженасранного дерьма, Шарип ступил на узкую дорожку вдоль подъездов, с облегчением разогнувшись.
Возле третьего подъезда стояли три человека в форме, возле согнувшейся пополам девушки, периодически вздрагивающей, и стройного молодого человека, заботливо придерживающего её волосы.
Настроение мгновенно стало ещё гаже. Ещё не приблизившись, Галиев уже знал, что блюющая девушка – практикантка отдела экспертизы Шмагина, а юноша бледный – конечно, Шмиговский, ведущий эксперт-криминалист и её непосредственный куратор. Что было ещё хуже – оперативники стояли молча, даже стыдливо отводя глаза, без обычных шуточек и подколок о нежной молодёжи.
— Добрый день, Шарип Николаевич, - Шмиговский, не разгибаясь, протянул свою руку, глядя на Галиева снизу. Обычная бесстрастность и каменная уравновешенность ведущего эксперта, часто казавшаяся слишком уж нарочитой, сейчас была разбавлена пятнами нервного румянца на лице дивной красоты. Как и многие в ЭсКа, Галиев Шмиговского недолюбливал – типа вундеркинд, из очень состоятельной семьи, выбрал такую странную карьеру, да ещё получил ведущего в свои-то годы, к тому же красавчик и ведёт себя, как самый завшивелый интеллигент из Города, одеваясь соответствующе, даже на выезды – но его компетентность и какой-то нездешний профессионализм бесспорно признавал.
— Там всё так плохо, Юрий Игоревич?
Шмиговский вздохнул, помогая Шмагиной оторваться от сугроба.
— Там… какая-то… бесовщина, Шарип Николаевич, - он отряхнул снег с коленок практикантки, и слабо улыбнувшись, слегка встряхнул её за плечи, - Алла. Алла. Послушайте меня. Успокаиваемся и идём в машину. Вытираем лицо, берём под сиденьем термос, и пьём чай. Ждём меня.
Глаза практикантки, истекающие тушью, смотрели куда-то вверх, а безобразно искривившийся ротик выдавал только всхлипы, перемежающиеся с икотой.
В последние три месяца Аллочка была для Галиева чудным отвлечением от рутины, он даже специально для неё таскал в карманах шоколадки и всячески пытался оказать ей внимание. Как, впрочем, и все линейщики. Но сейчас она производила впечатление окончательно и бесповоротно лишившейся рассудка, юное свежее личико теперь искажённое, вызывало даже… отвращение. Шмакова продолжала стоять, поскуливать, и на слова своего патрона совершенно не реагировала. На секунду Шарип подумал, что Шмиговский втащит ей оплеуху, но эксперт просто многозначительно посмотрел на одного из оперов
— Будьте так любезны, проводите девушку, - мы с той стороны, в кармане, за вами встали.
Обычно грубый амбал Харченко кивнул и, взяв Аллу за локоть, повёл девушку прочь.
В боку отвратительно закололо. Обычное гнусное ощущение сменилось предчувствием большого и обильного пиздеца. Практикантка-практиканткой, но девка-то выдержанная, не зря её Шмиговскому сунули, а тот её не опекал и не держал в кабинетах, на выездах была и на трупы уже успела посмотреть. Что ж за ядство там такое?
— Пойдёмте, лучше сами посмотрите, - Шмиговский словно угадал невесёлые думки Галиева сделал приглашающий жест.
Оперативники посторонились, но в подъезд следом не вошли.
Подъезд пах сыростью, кошачьей мочой и старым линолеумом.
— А где вообще Сич?
— Наверху, с участковым, - Шмиговский передёрнул плечами, - правда, участковый может ещё в обмороке пребывать.
— Чего? – Галиев остановился. Несмотря на то, что он стоял на три ступеньки выше, всё равно приходилось смотреть на эксперта снизу вверх.
— Когда мы прибыли – участковый лежал в обмороке. Сич попросил нас с Аллой оказать ему помощь, сказал, что врачей отдельно вызывать не будет. Мы его в чувство привели, а потом… Алле стало самой нехорошо.
На втором этаже кошачий запах усилился.
— Надеюсь…
— Нет, это, по-моему, на третьем, там сильнее всего пахнет. Нам… к счастью… на пятый.
На третьем действительно воняло так, что оставалось только почти перейти на бег.
Эти шизики-натуралисты… чтоб их, наверняка бабка очередная.
И ванильный участковый, которого эксперты нашатырём…
На площадке между четвёртым и пятым этажом, сидел на полу, привалившись к стене прекрасно известный Галиеву Владимир Таблер. Бывший военный, причём военный настоящий, не кабинетный, прошедший обе Чечни. Над ним стоял Сич, старший опер по Советскому.
— Ой, Шарип, - Таблер слабо улыбнулся, порываясь встать, но Сич опустил ему руку на плечо, - вишь, недомогание, прости, докладывать буду сидя. Квартира пятьдесят девять, вызов был от соседки из пятьдесят восьмой.
— А ты давно на этот участок перешёл?
— Дочь вернулась, - Таблер скривился, - переехались-съехались, я тебе потом расскажу, при других обстоятельствах. Ты сходи сперва. Глянь. Дверь открыта, как соседка и сказала. Я там не трогал ничо, не боись, падал уже на выходе.
∗ ∗ ∗
Входить Галиеву решительно не хотелось. За дверь виднелся короткий коридорчик, переходящий в кухню, направо – собственно прихожая. Ничего особенного, трехкомнатный хрущ, одна комната отельная, две проходные.
— Запах появился не сразу, - тихо сказал Шмиговский, - и мне кажется, он усиливается.
Галиев чуть кивнул.
Пахло бойней – когда, например, дед с отцом, ещё в Раёвке, загоняли свиней в сарай по одной, а потом выносили эти чёртовы вёдра – с кровью и требухой, и ещё чёрти чем. А потом это запах свежего ливера и меди ничем не выветривался, впитываясь в доски намертво, как их не натирай.
— Направо. В комнату.
Узкая прихожая, сжатая, к тому же шкафами, между которыми Шарип отметил дверь в отдельную комнату, вывела в походной зал. Совершенно ничего особенного – советская горка, стены в мелкий цветочек, всё облезлое… диван… наверное стоял у стены, а теперь опрокинутый лежит, перегораживая дверь в третью комнату. Вероятно, чтобы удобнее было прибивать тело.
Галиев на секунду зажмурился, его глаза уже выхватили картинку, мгновенно переслали, а натренированный мозг сразу же начал раскладывать её по признакам и аспектам. Только параллельно что-то внутри закатилось в бессильном вопле ужаса, и холодная волна поднялась от ног, оттолкнулась от живота и мягко ударилась в затылок.
Робби саббитни ва къаввини.
Мужчина висел с поднятыми над головой руками. Запястья почти под самым потолком охватывали вбитые в стену металлические скобы. Между скобами виднелись гвозди-сотки, изогнутые и со сплющенными шляпками, загнанные прямо в плоть.
Лет сорок-сорок-пять. Не криминальный, не маргинал.
Белое лицо, словно вылепленное из гипса, глаза, распахнутые так, что, казалось, чуть-чуть и вывалятся из орбит. Рот, сшитый скобками.
— Сука, это степлер что ли?
— Не похоже, Шарип Николаевич, - Шмиговский неслышно встал позади, - тем более, что на медь с виду более походит.
Под мышками, сжимая тело с боков, из стены торчали две арматурины, синяя футболка, похоже разорвана пополам, обнажая живот.
Заставив себя опустить голову и всмотреться, Галиев понял, почему личный состав сегодня пребывает в неадекватном состоянии.
Анатомический манекен. Лучше и не скажешь – если убрать переднюю стенку брюшины полностью, и вынуть всё содержимое так, что задняя стенка зияет бледно-полосатой поверхностью, испещрённой белёсыми трубками.
Тошнота всё-таки поднялась кислятиной к кадыку.
Галиев отшатнулся, чуть не сбив стул, стоящий у окна. На сиденье, покрытом разрезанным пакетом, лежало две деревянных чурки. Борясь с тошной, подавляя желание опереться о спинку стула, Шарип рассматривал эти чурки… или кегли? Обе покрашенные чёрным, похожи на заготовки для бутылок, только горловины сверху немного расширяются.
Вглядываясь в неприятно лоснящуюся черноту, чувствуя, как рвотные позывы успокаиваются, Галиев судорожно думал о том, что видел уже такие чёрные кегли. Только вот никак не мог вспомнить где. Беспокойство судорожно застучало в висках, а потом вдруг навалилось ощущение давящего чужого и очень недоброго взгляда.
Судорожно сглотнув, Шарип наконец оторвался от стула, и, не глядя на стену, повернулся.
Алексей Сич, как и обычно, сохранял полнейшую невозмутимость. Вот уж кого не берёт никакая лихоманка. Все кругом хренеют, блюют, падают с сердечными приступами, а этот стоит себе, скрестив руки на груди эдаким сухощавым моложавым щёголем. Шмиговский же, казалось, готов выпрыгнуть из штанов
— Шарип Николаевич, это ещё не всё. Пойдёмте.
Эксперт устремился в прихожую. Галиева передёрнуло, а потом – внутри что-то щёлкнуло. Между висков снова заорала Алия, швыряющая вещи в чемодан: «Слабак! Только и умеешь, что копаться в бумажках… и в трупах!» - и он почувствовал, как вспыхивает лицо от вскипевшей внутри злости. В первую очередь злости на самого себя и свою расхлябанность.
— Значит. Копаемся дальше.
— Алексей, почему здесь до сих пор нет группы?
Сич только подёрнул плечом, двинувшись следом за Галиевым.
— Шмиговский, как следователь-криминалист отдал распоряжение сначала дождаться вас. Типа, он такие вопросы не решает.
— Юрий Игоревич, так помимо необычного трупа…
Слова застряли в глотке, когда, Галиев вошёл на кухню, мимо посторонившегося Шмиговского.
Хрущёвская кухня-чулан, два на два, мойка, плита, чудом втиснутые шкафчики и стол у стены. На столе – накрытый на двоих то ли обед, то ли ужин. Старый советский сервиз с аляповатыми пионами – точно такой же был в серванте у матери Шарипа, но испачкана только одна тарелка – в ней лежало несколько кусков, похожих на варёную печень. Брошенная вилка с наколотым куском валялась рядом с тарелкой. В керамической супнице посреди стола горкой лежало ещё… мясо. Навроде куырдака – мясо вперемежку с субпродуктами.
Очень неприятно липкая догадка поползла по краю сознания.
— Так.
Рядом с плитой на полу стояло эмалированное ведро, закрытое крышкой.
— Алла успела заглянуть, - очень тихо сказал эксперт, протягивая пару перчаток, - а ещё, Шарип Николаевич, вам не кажется, что здесь слишком тихо?
Кажется. Только ватная тишина, накрывшая их в квартире, была ничем. Металлический запах теперь стал бьющим в нос. Бойня.
Ведро было наполовину заполнено требухой. Другого слова здесь и не подберёшь, таких вёдер в своём детстве и юности Шарип вынес столько, что и не сосчитать, так что в принципе, не в новинку. Только… только требуха была совсем не похожа на говядину. Или на свинину.
— Юрий, - Галиев беспомощно оглянулся на Шмиговского – это что, реально человеческие органы?
Шмиговский многозначительно воззрился на стол.
— Я поэтому и решил подождать вас. Это всё точно в нашей компетенции? Может я ошибаюсь?
Галиев аккуратно закрыл ведро.
На плите стояла немытая чугунная сковорода с высоким бортом.
— Я вызываю группу немедленно. Сич, мы с тобой вон отсюда, Юрий Игоревич, вы за старшего.
Вон из квартиры, подальше от этой медной оскомины на языке.
Таблера на площадке уже не было. Не оборачиваясь, Галиев сбежал вниз, уже не давая себе отчёт в том, что мужчинам в его возрасте и должности не положено перепрыгивать через ступеньки. Тишина по-прежнему висела пологом, подъезд будто вымер.
На третьем – дверь квартиры 51, обитая дермантином, чуть приоткрылась, выпуская наружу такую густую волну кошачьей вони, что Галиев чуть не споткнулся об неё.
- Бегают всё, бегаю, ослоёбы, - голос вроде молодой, не бабкин, а потом дверь захлопнулась.
Чтоб тебя, сумырай… а хрен с тобой, пусть Лёха Сич и его парни разъёбыватся.
Шарип буквально вывалился во двор, оперы удивлённо встрепенулись.
— Третий где?
— Так ведь… Сич позвонил сверху, сказал ставить отдел, пошёл в машину. А мы тут.
Под взглядом Галиева оперативники совсем стушевались, стараясь вытянуться по стойке смирно.
— Докладываю, никто не выходил. И не входил. Дом как будто нежилой.
Захотелось ударить себя по лбу. Сич, наверное, подхихикивает теперь над растерявшимся следаком.
Шарип достал сотовый, и прижал его к уху.
Всё-таки жилой. Возле ближнего угла дома кто-то маячил. Слушая щебет диспетчера и коротко отвечая, Шарип не отрывал взгляд от долговязого мужика с собакой на поводке. Пёс, чёрный, заросший, мордой похожий на шнауцера, застыл темнотой на утоптанном снегу, а мужчина стоял и, не отрываясь, смотрел прямо на Галиева. На секунду показалось, даже издали, что глаза мужчины вспыхивают синим, но потом, он повернулся, и стало понятно, что он в очках.
— Выезжаем, Шарип Николаевич, - донеслось из трубки.
Галиев на секунду отвлёкся – совсем близко донеслась сирена – похоже, советские едут – а когда снова посмотрел на собачника – то никого уже не увидел.
II.
— Телефон стоит с собой брать. Или выключать.
Галиев не стал удостаивать Сича ответом. Гиренков, замрук следственного отдела всегда умел вытягивать кровь, жилы и нервы из подчинённых, но сегодняшнее… совещание, если можно назвать совещанием этот сеанс садо-мазо утех, просто выдало рекорд.
Смартфон валялся на столе. «19 пропущенных». Да-да, сейчас не хватает только мамы и её призывов к сохранению семьи. Будто он решает что-то.
— Да подождите, Алексей. Дайте человеку отдышаться.
Шмиговский оккупировал стол у стены, продолжая перебирать акты и фотографии.
Ещё, к своему удивлению, Галиев увидел в кабинете Аллу. Эксперт-стажёр помещалась прямо на тумбочке, возле своего патрона, и была хоть и до сих пор бледна, но собранно решительна.
Галиев позволил себе задержаться взглядом на её ножках, потом сел, повертел в руках сотовый и бросил его в ящик стола.
- Итого, коллеги. Руководство считает, что данное дело хоть и, цитирую, носит откровенно вопиющий характер, но не выпадает из нашей юрисдикции. Конец цитаты.
— Не так страшно, - зевнул Сич, выпрямляясь в кресле.
— Страшно будет, когда то же руководство будет подставлять наши зады департаменту, а в городе будет серия, - Шмиговский широким жестом положил перед Галиевым скоросшиватель, - вы же, Шарип Николаевич перед совещанием не успели всё прочитать.
— Конечно нет. Там по ВКС была Область, и, кажется, кто-то из Нижнего. Гиренков исполнял свою лучшую арию.
— Тогда, докладываю. Второй труп, обнаруженный в спальне. Молодая женщина, лет двадцати – двадцати трёх. Брюшная полость вскрыта. Личность пока не установлена. Но, судя по всему, это именно её органы были извлечены и помещены в ведро на кухне.
— А потом часть из них приготовлена и частично съедена, - машинально проговорил Галиев, рассматривая фотографии и акт, заполненный каллиграфическим почерком Шмиговского, проговорил, а потом вдруг бросил боязливый взгляд на Аллу.
— Всё нормально, Шарип Николаевич, - стажёрка побледнела ещё сильнее, став почти зелёной, - я прошу прощения за мой срыв, такого больше не повторится.
— Ладно, проехали. Почему именно её? Паталоги так быстро сработали?
Теперь Шмиговский покосился на Аллу, но ответил подчёркнуто холодно
— При осмотре появилось подозрение. Помимо органов ЖКТ, почек, в ведре была ещё и… был набор женских… половых органов. Всё извлечено грубо, даже кустарно, но не в квартире. Кровь на кровати есть, но её очень мало. Брюшная полость девушки была набита неким составом.
— Чего?
— Вот, вот тут и тут. По виду, сложно пока сказать, но похоже на траву. Сушёная трава вперемежку с кровью. Так что, бесовщина продолжается. Следующее – труп на стене опознан, это не хозяин квартиры – вот тут, оказалось, что его пальцы проходили по его прошлым подвигам. Миронович Евгений, Восьмидесятого года, Челябинская область. Трижды судим. Малолетка, малолетка, а вот тут интересно – статья двести сорок четыре. Надругательство над телами умерших и местами захоронения, с отягчающими. Между прочим, пять лет, вот, челябинские коллеги уже прислали.
— Та-а-ак. А что у нас по хозяину квартиры?
— Андрей Викторович Морозов, 47 лет, историк-краевед, преподаватель исторического факультета в Самарском университете. Доктор наук, между прочим. Холост, детей нет. В настоящее время его местонахождение не установлено.
Резко и мощно заломило висок, будто кто-то с размаху вогнал гвоздь. Сотку, ха-ха.
Галиев попытался вчитаться, но буквы просто поплыли вбок, перемежаясь с синими пятнами. Шмиговский что-то говорил, но слова стали неразличимым тягучим фоном, плавно затихая, будто кто-то убавил звук.
И снова появилось ощущение неотрывного взгляда.
Наверное, нервы стоит полечить.
— Шарип Николаевич…
Добрый вечер, господин следователь.
Из-под боли в виске вынырнул незнакомый медовый бас-баритон, а незримый смотрящий будто встал прямо за спиной, чуть не дыша в затылок.
— Шарип Николаевич!
Галиев очнулся, дёрнувшись, и отвалился на спинку кресла.
Шмиговский и Алла смотрели на него растерянно, даже безэмоциональный Сич встал и на его лице-маске виднелось что-то вроде простой человеческой эмоции.
— Так. Коллеги. Вы сейчас идёте и провожаете Аллу, провожаете, я сказал. День был крайне тяжёлый и для опытных сотрудников, а для стажёра тем более. После – идёте и гуляете, гулять можно в сторону Вилки-ложки, если захватите там мне кофе и какой-нибудь пирожок, буду благодарен. Всё. Чтобы час здесь не было никого, мне нужно ознакомиться с тем, что имеем.
Опер и эксперт переглянулись, не став спорить – привычки Галиева оба знали достаточно хорошо – и увлекли вяло протестующую Аллу с собой из кабинета.
∗ ∗ ∗
Бесовщина, это Шмиговский всё-таки максимально точно выразился.
Примерно в половину девятого утра, Жданова, проживающая в квартире пятьдесят восемь, услышала крик, грохот двери и топот на лестнице – кто-то выбежал из соседней квартиры. Открыв дверь, она увидела приоткрытую дверь в квартиру пятьдесят девять, идти проверять побоялась и позвонила в полицию. Через двадцать минут, судя по её показаниям, дверь в соседнюю квартиру снова хлопнула и снова раздались шаги, но уже медленные, очень громкие, словно спускавшийся был очень тяжёлым. В показаниях значится, что припавшая к двери Жданова отчётливо слышала громкое сопение и бормотание, но не разобрала. Участковый Таблер прибыл на выезд в десять-двадцать, поднялся, поговорил с Ждановой, потом зашёл в квартиру пятьдесят девять, так как дверь была приоткрыта. Увидел кухню, быстро пошёл в зал, увидел труп на стене, получил сердечный криз. Вышел из квартиры, сполз по стене на площадке между этажами и вызвал дежурную опергруппу по району. Шмиговский в рамках стажировки Аллы Шмагиной прибыл с ней и первым провёл осмотр, после которого нервный срыв получила уже стажёрка.
Галиев даже усмехнулся через силу. Ему начало казаться, что снова пахнет медью и тем самым запахом свежеразрубленного мяса, от которого рот сам собой наполняется слюной.
Дальше. В квартире обнаружено два трупа – первый, прибитый на к стене в виде инсталляции ранее судимый Евгений Миронович, с полностью отсутствующими органами брюшной полости, второй – неустановленной пока девушки.
Не понимаю. Стук двери и шаги соседка слышала, а вбивание гвоздей и скоб в стену… труп девушки опять же надо было как-то притащить в квартиру… так, квартира шестьдесят с другой стороны – нежилая…
А красивая девка, всё-таки была, даже на таком фото видно. Жаль…
Предварительно, содержимое её живота было обнаружено на кухне, в эмалированном ведре, на плите – сковорода со следами готовки, на столе – сервированный на двоих… завтрак. Паталоги уже сейчас установили, что приготовленное мясо так же человеческое, в ведре отсутствовали печень, почка, поджелудочная.
Хозяин квартиры - Андрей Морозов, в настоящий момент его местоположение не установлено.
Так. Перед трупом Мироновича – стул с некими деревянными предметами, в отдельной комнате – видимо, рабочий кабинет хозяина – Галиев открыл на ноутбуке папку с фотографиями, сделанными в квартире после его бегства. Да и как тут сказать иначе?
Маленькая комната, обставленная по периметру стеллажами, стол у окна. Тонна книг, на стеллажах, на столе, даже на полу несколькими баденками.
Увеличив одно изображение, он стал вчитываться в названия книг на корешках.
История магии и колдовства. Бич и молот: охота на колдунов. История ересей. Что-то на иностранном – вроде немецкий что ли - Kulte des Mittelrheins.
Культы Среднего Рейна, заботливо выдал гугл – монография Гвидо фон Листа,… немецкий оккультизм… ариософия, что, блять? Нацизм?
Галиев принялся разглядывать фото остального содержимого кабинета – Runenwissen. Практическая Демонология. Secreta sacra.
Что преподаёт этот Морозов, тукымын сыгийн?
Справка, заботливо вложенная Шмиговским гласила, что Андрей Викторович специализируется на изучении сект и оккультных обществ Самары. Даже тема диссертации была приведена – «Мистическое сектанство в Среднем Поволжье в XIX - первой половине XX вв.».
Чудесно.
Получается, что доктор наук (надо будет сказать Сичу, что девушка – может быть его студенткой) сошёл с ума от изучаемого, нашёл где-то этого Мироновича.
Кстати. Челябинск, откуда он тут?
Так, организовал с группой подельников Общество Неназываемого. Проводили придуманные Мироновичем ритуалы, оргии с привлечением членов общества вначале на кладбищах в небольших или удалённых населенных пунктах, потом переместились в Чебаркуль, где и были арестованы при осквернении могилы Вячеслава Крашенинникова, так называемого Отрока Вячеслава. Бисмилляхи… Ещё лучше. Мальчик, умерший в возрасте 10 лет. После его смерти его мать начала кампанию по признанию сына целителем и прорицателем, продолжающим творить чудеса и после своей смерти; Русская православная церковь же оценивает его как «лжесвятого».
Так ему ещё мало дали. Пять лет. Все члены общества оказались совершеннолетними, ни один не подтвердил насильственного вовлечения, ущерб ограничился только осквернением могил, в том числе незаконной эксгумацией.
Последняя регистрация Мироновича – Кинель, Самарская область. Самстройдом, кровельщик.
И где же они пересеклись с Морозовым?
Галиев быстро перещёлкивал файлы, присланные челябинцами, когда его словно громом сразило.
Наверное, фото с того самого кладбища – простое мраморное надгробье и стоящая на нём то ли чурка, то ли кегля, покрашенная в чёрный цвет.