СКВОЗЬ ПАЛЬЦЫ
MrtvesvitПеред тем, как вы прочтёте этот текст, я попрошу вас совершить несколько простых действий. На первый взгляд они покажутся странными и бессмысленными, но поверьте, это действительно необходимо для того, чтобы понять, о чём пойдёт речь ниже. Не беспокойтесь, ничего сложного от вас не потребуется, можно даже не вставать с дивана, а весь процесс займёт не больше пары минут. Единственное условие — в непосредственной близости не должно быть работающих электронных приборов, поэтому, пожалуйста, внимательно ознакомьтесь с приведённой инструкцией, а затем выключите компьютер или телефон, по памяти повторите указанную последовательность манипуляций и лишь после этого возвращайтесь к чтению. Электрическое освещение при необходимости можно оставить, но желательно, чтобы его источник был как можно менее ярким, в идеале же всё должно проводиться при естественном свете или свечах, но не в полной темноте. Итак, если вы готовы, можем начинать.
Поднесите ладони на уровень лица, держа их примерно в десяти сантиметрах от него. Растопырьте пальцы. Затем расфокусируйте взгляд и сосредоточьте внимание на уголках глаз. По возможности не моргайте. После того, как картинка перед глазами «поплывёт», осмотрите окружающее пространство, плавно поворачивая голову и глядя сквозь промежутки между пальцами. Взгляд при этом должен оставаться расфокусированным, избегайте смотреть прямо перед собой, ориентируйтесь на боковое зрение. Если в процессе вы заметите какое-либо движение на периферии обзора — игнорируйте его. Оглядевшись вокруг себя таким образом, завершите эксперимент и читайте дальше.
Готово? Ну что ж, теперь я могу продолжить свою историю. Хотелось бы сказать что-то вроде «пожалуйста, не считайте меня сумасшедшим», но вполне возможно, что в действительности я уже давно такой и есть, поэтому не забивайте голову лишний раз и просто следите за повествованием — вскоре вы узнаете, зачем это было нужно.
Всё началось около пятнадцати лет назад, в конце далёких теперь уже нулевых годов. Тогда мне только-только исполнилось восемнадцать, я как раз закончил школу, не с медалью, конечно, но с весьма неплохим аттестатом, планировал поступить в университет на биофак и в будущем заниматься наукой, но в последний момент мне не хватило проходного балла. Это известие основательно выбило меня из колеи, я совершенно не представлял, что делать дальше, а перспектива идти устраиваться на работу и жить взрослой самостоятельной жизнью пугала. Именно тогда, в один из вечеров, когда я мрачно накачивался пивом в компании бывших одноклассников, которые, в отличие от меня, успешно поступили и теперь отмечали это событие, мне в самый неожиданный момент позвонила мама и дрожащим, то и дело срывающимся на плач голосом сообщила, что умерла моя бабушка.
Настроение и так было подавленным, а внезапная кончина в общем-то ещё не старой и довольно крепкой бабули, которую я очень любил, и вовсе вогнала меня в шок. Мама пребывала в ничуть не лучшем состоянии, ей требовалась помощь, поэтому пришлось срочно отложить все свои дела, которых у меня, впрочем, сейчас особо не было, и ехать на похороны.
Бабушка, Лидия Дмитриевна, жила в деревне где-то под Нижним Тагилом, куда я, будучи школьником, регулярно приезжал на отдых почти каждое лето. Там у нас была своя компания, состоявшая из таких же «понаехавших» из близлежащих городов пацанов и девчонок примерно одного возраста. Будучи предоставлены сами себе, мы предавались типичным для подобной публики развлечениям — бегали купаться на речку, собирали грибы в лесу, играли в войнушку, жгли костры в овраге по ночам и рассказывали друг другу страшные истории про встающих из могил мертвецов. Это было хорошее время, до сих пор вызывающее тёплые воспоминания, однако шли годы, и с каждым сезоном нас становилось всё меньше и меньше — приятели росли, взрослели, у всех находились более интересные дела и желающих проводить каникулы в сельской глуши оставалось немного. В конце концов пару лет назад перестал наведываться в деревню и я, погрузился в обычную городскую жизнь старшеклассника. И то правда, делать в деревне стало нечего, от старой компании к тому времени уже никого не осталось, а с местными отношения как-то не складывались, да среди них и не с кем было особо общаться — либо малышня, либо алкашня, едва ли не с колыбели заливающая в себя всё, что горит, и к двадцати годам выглядящая на все тридцать пять. А потом случилось то, что случилось, и волей судьбы мне снова пришлось оказаться там.
Про сами похороны рассказывать не буду — к моей истории это не имеет непосредственного отношения, да и к тому же, если честно, вспоминать о том дне до сих пор тяжело. Скажу лишь, что после них нам с мамой пришлось задержаться в деревне до самого конца лета — требовалось уладить много дел. Точнее, делами в основном занималась она, а я присутствовал главным образом в качестве моральной поддержки, так что свободного времени у меня было предостаточно, занять его практически нечем, а как-то отвлечься от переживаний очень хотелось. Смартфоны с доступом в интернет тогда были ещё очень дорогой роскошью, компьютера в бабушкином доме, конечно, не имелось, смотреть телевизор я перестал ещё в детстве, да и всё равно он показывал тут только один канал. Так что у меня оставалось всего два варианта досуга: либо бухать, не просыхая — не просто выпивать, а именно бухать, жёстко, по-чёрному, как это делали здесь добрые две трети населения, либо ходить на рыбалку — клёв на ближайшей реке всегда был отменным. Пьянство не слишком вдохновляло, поэтому я выбрал второе, благо удочки и рыбацкие снасти, оставшиеся ещё от давно покойного деда, так и пылились до сих пор в сарае. Я по несколько часов просиживал на берегу каждое утро, а иногда приходил и на вечернюю зорьку. Именно в один из таких вечеров, когда оранжево-красное солнце уже клонилось к закату, собираясь вскоре скрыться за кромкой чернеющего вдалеке леса, над зеркально неподвижной поверхностью тихой речной заводи, где не было течения, во множестве толклись комары, а ярко-жёлтый поплавок солдатиком замер среди их стаек в ожидании поклёвки, ко мне и подошёл Женька.
Женька был местным, на несколько лет младше, в тот момент ему было, наверное, что-то около четырнадцати или пятнадцати. В нашу компанию он не входил, мы с ним были едва знакомы, да и с другими деревенскими его тоже можно было увидеть достаточно редко. Большую часть времени он проводил в одиночестве — бродил по окрестностям, по лесной опушке, по деревенскому кладбищу, лазил по заброшенным избам, часто говорил сам с собой, а иногда внезапно застывал в неестественных позах, уставившись в одну точку, или наоборот, принимался бегать по кругу и размахивать руками. За Женькой давно и прочно закрепилась репутация деревенского дурачка, которую он постоянно подтверждал своим странным поведением, и от издевательств со стороны соседских пацанов его спасало только наличие старшего брата, здоровенного детины, нёсшего на лице явные признаки умственной отсталости, но обладавшего пудовыми кулаками и вспыльчивым характером. Родители у них, конечно, пили, отец регулярно распускал руки, жена и младший сын то и дело появлялись на улице с синяками, старшего же батя, по всей видимости, боялся трогать даже по пьяни.
— Здарова! Я уж думал, вообще больше не приедешь, — сказал неожиданный визитёр и уселся рядом на траву. Он будто рос вместе со своей одеждой, точнее одежда с ним, начиная с младших классов — всё та же замызганная футболка с логотипом какой-то группы, джинсы, обрезанные выше колена и теперь именовавшиеся шортами, и грязные кроссовки, нос которых явно просил каши не первый год, а шнурков не было вовсе. Волосы отливали сальным блеском и почти не шевелились, даже будучи растрепанными на ветру, испачканную в пыли щеку пересекала свежая царапина с запёкшейся кровью, а левое запястье почему-то было сплошь исчеркано синей ручкой. Одно слово — дурачок.
— Привет, — удивлённо кивнул я. Чтобы этот парень сам первым подошёл и с кем-то заговорил, тем более с городским — это было что-то сверхъестественное. Хотя кто знает, может, за прошедшие годы его привычки и поменялись, переходный возраст и всё такое.
Мы обменялись несколькими дежурными фразами, поинтересовались, как друг у друга дела, Женька неловко посочувствовал мне по поводу смерти бабушки, и на этом наша беседа иссякла. Не о чем было разговаривать. Он ковырял землю рваным носком кроссовка и задумчиво вертел какой-то ключ на веревочке, я же вернулся к своему занятию и вновь уставился на поплавок, погружаясь обратно в медитативную пучину собственных мыслей.
— А хочешь на чертей посмотреть? — спросил вдруг Женька.
Вынырнув из транса, я недоумённо уставился на собеседника. Тот почесал нос, громко шмыгнул им и повторил:
— Говорю, чертей хочешь увидеть?
— К Егорычу сходить предлагаешь, что ли? — усмехнулся я, — А тебе не рано пить-то ещё?
Дед Егорыч был известен на всю деревню как производитель и продавец самого убийственного во всех смыслах самогона, в который он, по слухам, добавлял для крепости дурман, белену и мухоморы. Не проходило и года, чтобы его пойлом не травился насмерть кто-нибудь из здешних алкоголиков, но их выжившие коллеги всё равно продолжали его покупать, мотивируя тем, что оно дешевле водки и хорошо даёт в голову, да к тому же дед стабильно наливал в долг.
— Не, — мотнул Женька вихрастой башкой, в красноватом свете закатного солнца со своей стоящей торчком шевелюрой сам похожий на беса со средневековых гравюр, — Настоящих чертей, они разные бывают. Я покажу, если не боишься. Пойдём, тут недалеко!
Вздохнув, я поднялся с травы и начал сматывать снасти:
— Ну идем, только удочку домой занесу.
Не знаю, почему я согласился — то ли из любопытства, то ли меня задело это «если не боишься». Наверное, скорее второе — признаюсь, взять меня на слабо в то время было довольно просто, а уж прослыть трусом перед кем-то младше себя и вовсе казалось недопустимым. Так или иначе, клёва этим вечером всё равно почти не было, так что вскоре я уже топал следом за своим чумазым проводником по извилистой собачьей тропе сквозь бурьян. На все мои вопросы Женька либо отмалчивался, либо отвечал в духе — сейчас, мол, сам всё увидишь, и в голову уже начали закрадываться мысли о том, что не подослала ли его окрестная шпана, решившая шутки ради заманить чужака в тихое место, избить и отобрать деньги. Впрочем, скорее всего, те не стали бы изобретать такую сложную комбинацию и просто подкараулили бы где-нибудь по дороге.
Выбравшись из зарослей, мы очутились перед расположившимся на отшибе старым бревенчатым домом, построенным на сибирский манер с крытым двором, так, что и сама изба, и хлев со скотиной, и сеновал, и все надворные постройки находились под одной крышей — очень удобно суровыми северными зимами, чтобы не приходилось постоянно расчищать метровые сугробы. Не помню, кому это жилище принадлежало в прежние годы, но сейчас оно явно стояло заброшенным — окна были заколочены досками, ворота покосились, в щелях меж брёвен виднелся разросшийся мох, а высоченные кусты крапивы и осота недвусмысленно говорили о том, что парадным входом уже давно никто не пользовался. Поманив меня за собой, Женька ломанулся прямо через жгучие джунгли. Меня аж передёрнуло — я-то ладно, в штанах и ветровке, а ему в шортах каково?
За воротами царил полумрак — двор был огорожен сплошным дощатым забором высотой в полтора человеческих роста, и скудные вечерние отблески света пробивались лишь через небольшой промежуток между ним и плоской односкатной крышей. Когда-то здесь, должно быть, присутствовало искусственное освещение, но сейчас, конечно, не горела ни одна лампочка. Слева расположилась глухая стена избы, справа — пустое пространство, заваленное всяким хламом вроде поломанной мебели и огромных тракторных покрышек, а впереди меж стен протянулся длинный широкий коридор с многочисленными дверными проёмами, ведущими в сени, загоны для скота и подсобные помещения. Перед этим коридором мой спутник и остановился.
— Здесь, — тихо сказал он, нервно подёргав себя за рукав, — Тут дед Архип раньше жил, он колдун был, с чертями знался. Баба Фрося у магазина говорила, что ходят тут всякие, я и проверил — дед-то в позапрошлом году помер, а черти его остались, всё бродят и бродят по двору, да выйти не могут.
— Ну, и где они? — скептически фыркнул я, оглядываясь по сторонам и чувствуя, что несмотря на внешнюю браваду, где-то под рёбрами у меня начинает шевелиться скользкая давящая тревога — это мёртвое место, когда-то принадлежавшее людям, а теперь стоящее опустевшим и всеми забытым, само по себе вызывало напряжение.
— Просто так их не увидишь, это уголками глаз надо смотреть, — почти прошептал Женька шуршащим, словно лапки ползающих по оконному стеклу насекомых, голосом, — Но у тебя, наверное, с непривычки не получится, ты вот так попробуй.
Он вытащил из кармана тот самый ключ, который недавно теребил на берегу, и поднёс его к лицу:
— Вот, через ушко́ погляди.
Последовав совету, я взял ключ из рук парня, и зажмурив один глаз, прижал его ко второму, попытавшись осмотреть окружающее пространство через маленькое отверстие. Вышло так себе — стало только темнее, различить почти ничего не удавалось, по углам шевелились какие-то чёрные тени, но это были обычные для такого плохого освещения оптические эффекты, никаких чертей я не заметил, о чём недовольно и сообщил Женьке.
— Хм… — задумался тот и провел грязной рукой по волосам, пригнувшимся и тут же выпрямившимся обратно, — А если так?
Он повернулся спиной к коридору, широко расставил ноги и наклонился вниз головой, словно пытаясь дотянуться макушкой до земли:
— Вот так стой и смотри между ног, так их хорошо видно, они ж перевёрнутые.
— Ты, блин, акробат хренов, а раком тебе не встать? — буркнул я, принимая указанную позу и чувствуя себя последним идиотом. К голове немедленно прилила кровь, в ушах зашумело, перед глазами замелькали точки, но заявленные в программе черти по-прежнему никак не выдавали себя.
— Ну ладно, повеселились и хватит, — возвращаясь в вертикальное положение, ответил я на немой вопрос спутника, — Давай, пока, пойду домой, что ли. Если вдруг порыбачить сгонять захочешь, заходи, только без охотников за привидениями, окей?
Среди разбросанного у стены хлама вдруг что-то зашевелилось, послышался лёгкий шорох, звякнула откатившаяся в сторону дырявая крышка от кастрюли и в пятне падавшего сверху света мелькнул на фоне мусорных завалов чей-то искажённый мохнатый силуэт. Я вздрогнул было, но тут же успокоился — источником шума оказался толстый полосатый кот, выбравшийся из какого-то закутка и пытающийся теперь незамеченным прокрасться мимо нас, совершенно по-человечески бросая исподлобья недовольные взгляды на нежданных нарушителей спокойствия.
— О, то, что нужно! — моментально среагировал Женька, и прежде, чем я успел что-то сказать, ловко сграбастал кошака в охапку.
— Эй, эй, ты чего задумал? — воскликнул я, решив почему-то, что доморощенный любитель паранормальщины собирается прямо сейчас принести животное в жертву или что-то вроде того. Но тот лишь протянул на удивление спокойного и даже не пытающегося вырываться четвероногого бродягу мне:
— Между ушей ему посмотри. Самый верный способ, так сто пудов разглядишь.
Хмыкнув, я осторожно взял на руки довольно увесистое пушистое тело, успокаивающе погладил кота по спине, от чего тот немедленно заурчал, поднял его на уровень лица, почти прижавшись носом к кошачьему затылку, и через пространство меж его острых треугольных ушей пристально уставился в сумрак. И тогда я увидел.
Воздух заметно колыхнулся, словно в жаркую погоду над раскалённым солнечными лучами асфальтом, и из его колебаний в одно мгновение соткались чудовищные контуры... Этого. По коридору медленно и абсолютно беззвучно двигалось бесформенное серое нечто, состоящее из пульсирующих и постоянно видоизменяющихся сгустков пыли, клубков шерсти, пучков соломы, частей тел животных и ещё каких-то невообразимых субстанций. Оно то собиралось в почти идеальный шар размером с арбуз, то расплывалось в полупрозрачное облако, занимавшее собой едва ли не всё пространство коридора, то отращивало себе сразу десяток конечностей, среди которых были одновременно собачьи, козлиные и птичьи, вытягивало их во все стороны под неестественно искривлёнными углами и цеплялось ими за стены. Ничего похожего на лицо или морду у него не было, но периодически то тут, то там открывались и закрывались огромные вертикальные пасти с раздвоенными языками и множеством иглоподобных зубов. Манера движения тоже всё время менялась, существо могло плыть по воздуху, потом скользить по полу, а потом подняться к потолочным балкам и ползти по ним на манер паука. Конкретной цели оно, похоже, не имело, просто хаотично перемещалось из стороны в сторону, время от времени скрываясь в соседних помещениях и появляясь снова.
После очередного его исчезновения в каком-то покосившемся дверном проёме прошло около минуты, и я уже думал было отпустить кота, но в следующее мгновение пространство в метре от меня разошлось вибрирующей рябью. Тварь возникла из пустоты так же внезапно, как и при первом своём появлении. На этот раз из туши торчали кости, хаотично перемотанные узлы кишечника, из дрожащей серой мяши вытягивались какие-то дополнительные отростки, а еще… Еще появились глаза — на первый взгляд вполне человеческие, но стоило какому-то из них моргнуть, как зрачок в нём менялся на горизонтальный. С каждым колыханием массы глаз становилось всё больше, они вращались, вспыхивали и гасли, исчезали в толще омерзительного тела и появлялись снова, и при каждом их движении казалось, что когда очередной глаз моргнет, то непременно уставится на меня, и тогда сама суть реальности, само моё «я» исчезнет навсегда, растворившись в бездне, которой не должно существовать.
— Не бойся, он нас не видит, — откуда-то издалека, словно из-под воды послышался приглушённый голос Женьки, вернувший меня к действительности. Мои пальцы разжались, кот выскользнул из рук, мягко приземлился на лапы, недовольно мяукнул и убежал куда-то в темноту. Без него чудовище тут же пропало, в одну секунду погаснув, как изображение на выключенном мониторе.
— Это что за херня? — сдавленно прохрипел я, — Ты тоже это видел?
— Чёрт это, — спокойно пожал плечами парень, будто говорил о чём-то само собой разумеющемся, — А я и сейчас вижу, я вот так ещё могу.
Он поднёс к лицу ладонь с растопыренными пальцами, глядя сквозь них:
— Вон он, по стене ползёт, сейчас в кляксу какую-то превратился с лапками. О, а теперь слез, снова летает. Тут, кстати, другие ещё есть, хочешь их тоже посмотреть?
— Да нет… Что-то, пожалуй, с меня хватит, — пробормотал я, продолжая, впрочем, пялиться в безмолвную пустоту двора. В какой-то момент мне показалось, что даже без кошачьих ушей и прочих ухищрений я заметил краем глаза какое-то движение, но стоило только повернуться в ту сторону, как всё исчезло.
— Ну ладно, пойдём тогда, — кивнул Женька и направился к выходу. Я последовал за ним, с трудом подавляя желание оглянуться, но почему-то чувствуя твёрдую уверенность в том, что делать этого ни в коем случае нельзя.
Покинув заброшенную усадьбу, мы молча разошлись каждый в свою сторону, едва кивнув друг другу на прощание. До дома я добирался долго, нарезая круги по пустынным вечерним улицам и пытаясь собраться с мыслями. Что это было — галлюцинация? Одинаковая сразу у обоих — сомнительно, даже если бы мы надышались там какой-нибудь плесенью и у нас поехала крыша, то видели бы мы наверняка разное. Разве что предположить, что я окончательно сошёл с ума и мой спутник тоже был плодом воображения. В таком случае для полного соответствия канонам жанра не хватало только встретить сейчас какого-нибудь знакомого, который рассказал бы мне, что на самом деле Женька умер три года назад или его вообще никогда не существовало, ха-ха. Что ещё могло быть — розыгрыш, какая-нибудь голограмма? Да скорее уж можно поверить в чертей, чем в то, что в глухой спивающейся деревне, где до сих пор не все ещё знают, что такое компьютер, кто-то сумел бы организовать подобное.
Забегая вперёд, скажу, что это не было ни розыгрышем, ни голограммой — существа, которых Женька называл чертями, оказались вполне реальны. Страх вскоре отошёл на задний план, уступая место любопытству — как-никак, я лицом к лицу столкнулся с чем-то неизвестным науке и не поддающимся никакому рациональному объяснению, и мне захотелось более подробно изучить это явление, тем более что тяга к естествознанию и жажда открытий у меня присутствовали всегда. Так что уже через два дня я решил поговорить с Женькой снова, благо знал, где он живёт. Правда, застать его дома не удалось, и я имел сомнительное удовольствие пообщаться с его дебильным братом, который подумал, что «гомосек городской» явился драться с кем-то из них, но так или иначе это недоразумение было вскоре улажено и мы смогли встретиться.
Нелюдимый парень, совершенно не имевший друзей, искренне обрадовался моему интересу. Он рассказал, что начал видеть «чертей» ещё в раннем детстве, случайно посмотрев между ушей дворового пса на деревенском кладбище во время похорон своего прадеда, куда его, пятилетнего, зачем-то притащили родственники, и с тех пор сталкивался с ними постоянно, придумав ещё множество способов рассматривать обычно невидимых человеческому глазу существ — вроде переворачивания вниз головой или растопыренных пальцев. Несколько раз он пытался показывать их соседской ребятне, но те либо ничего не видели, либо сразу пугались и убегали — я оказался первым, кто осмелился на повторение эксперимента.
Вместе с Женькой мы за остаток лета облазили все окрестности в поисках объектов для исследования. Рыбалка была заброшена, и я с головой погрузился в новое увлечение — в конце концов, что в этом такого, кто-то наблюдает за птицами, кто-то за подводными обитателями с помощью хитроумных устройств вроде акваскопа, а мы наблюдали за выходцами из иных миров. Выглядели они, прямо скажем, жутко, но никакого внимания на нас не обращали, а мой новый приятель утверждал, что видеть нас они не могут — они, мол, видят только колдунов и ведьм, которые специально их призывают, так что после нескольких таких встреч я почти перестал их бояться. Необходимость каждый раз ловить котов или подманивать собак тоже со временем отпала и постепенно я научился, как Женька, замечать их через любые маленькие отверстия, через поднесённые к лицу пальцы, из перевёрнутого положения, да и просто боковым зрением — в общем, в любой ситуации, когда смотрел на окружающий мир не совсем обычным образом и мой взгляд был расфокусирован.
Эти существа были весьма разнообразны — одни представляли из себя ещё более фантасмагоричное зрелище, нежели то первое, увиденное мною в заброшенном доме покойного деда Архипа, и вызывали ассоциации с творчеством Босха и Гигера, другие же почти не отличались от людей. Встречались они тоже в самых различных местах — помимо нежилых зданий, им нравилось кладбище, пустырь за околицей на краю леса, старый полуразвалившийся мост через реку, перекрёстки дорог, также они часто бродили вдоль заборов или стояли у чьих-нибудь ворот. Иногда их можно было увидеть и посреди людной улицы, и даже у себя во дворе, но гораздо реже. А вот глубоко в лесной чаще они практически не попадались — там, по словам Женьки, обитала некая Козлиная Мать, куда более могущественная, которая изгоняла со своей территории конкурентов. От попыток посмотреть на эту «мать» таким же способом он меня категорически отговаривал, да и в целом заметно напрягался при упоминании о ней и быстро сворачивал беседу.
Однако хоть я и упомянул, что они перестали вызывать у меня тот первоначальный испуг, тем не менее были случаи, которые оставили ощущение если не панического ужаса, то чего-то близкого к этому. Например, однажды поздно вечером я зашёл, не помню уже по какому делу, в одну из комнат просторного бабушкиного дома. Эта комната обычно стояла закрытой, потому что именно в ней старушка и умерла, и там же до самых похорон лежало её тело — с тех пор там всё оставалось нетронутым и мы с мамой старались лишний раз не входить туда. Едва отворив дверь и не успев ещё включить свет, я сразу же заметил краем глаза какое-то движение на застеленной белым покрывалом бабушкиной кровати. Уже по опыту зная, что это значит, я вздрогнул от неожиданности — никак не предполагал, что такие вещи могут происходить прямо в доме. Притащив с кухни спавшего там старого кота Ваську, с которым играл когда-то, ещё будучи мальцом, я посмотрел на пустую комнату через его уши и увидел, как по постели, ставшей смертным одром для бабы Лиды, бегают и прыгают маленькие, ростом с новорождённого младенца, тощие чёрные человечки. Различить их черты не удавалось, они казались плоскими силуэтами, вырезанными из чёрной бархатной бумаги, у них не было ни лиц, ни глаз, только одна сплошная темнота и стоящие дыбом волосы на крошечных головах. Они были очень подвижными и скакали по кровати, как кенгуру, пританцовывая, топая ногами и размахивая руками — было странно наблюдать это в полной тишине. Иногда кто-нибудь из них вставал на четвереньки и прижимался тем, что у него находилось на месте лица, к одеялу, словно пытаясь что-то высосать из него.
Обычно меланхоличный Васька вдруг забеспокоился, начал громко мяукать и вырываться, оцарапав мне руку до крови. Я выпустил его, кот тут же выгнул спину и зашипел, а потом опрометью бросился прочь. Человечки пропали, а вместе с ними пропало и моё желание находиться здесь, это зрелище оставило крайне неприятные впечатления, будто от вида копошащихся в гниющем трупе опарышей, так что я вышел из комнаты, запер её на ключ и с тех пор больше не заглядывал туда даже днём.
Ещё одна странность приключилась во дворе у Женьки. Он рассказал, что начал в последнее время иногда замечать там что-то странное, но никак не мог рассмотреть это «что-то» более детально, оно каждый раз ускользало, поэтому мы решили устроить засаду. Выбрав момент, когда его отец и брат куда-то ушли, мы забрались на чердак, улеглись на пыльные перекрытия, подстелив одеяла, и провели так часа два, вглядываясь в происходящее на дворе сквозь узкие щели между досками. Ничего интересного за всё это время заметить не удалось, снаружи царила самая обычная для жаркого летнего дня сельская идиллия — гудели шмели, копошились в песке куры, спал в тени у забора рыжий пёс по кличке Ушан, да время от времени то туда, то сюда проходила по каким-то своим делам тётя Люба, Женькина мать. От лежания на жёстком дереве у меня затекло всё тело, напарник чувствовал себя не лучше, и мы уже хотели было спускаться, разочаровавшись в затее, как вдруг снаружи послышался громкий скрежет открывающихся ворот — должно быть, вернулся кто-то из домочадцев. Кто именно пришёл, с чердака было не видно, но так или иначе ни с батей-алкашом, ни с братцем-придурком мне встречаться совершенно не хотелось — вдруг привяжутся, да и Женьке могло влететь. Он, видимо, подумал о том же самом, потому что тут же приложил палец к губам и зашептал:
— Т-с-с, подожди, пока в избу зайдёт, потом слезем. Ну его…
Мы затаились, стараясь не издавать лишних звуков, и от нечего делать продолжили пялиться на залитый полуденным солнцем двор, где снова появилась всё та же тётя Люба, почему-то с пустым коромыслом на плечах. В этот раз она никуда не шла, просто стояла на одном месте, уставившись в сторону огорода и не обращая никакого внимания на вошедшего. А тот, в свою очередь, гулко протопал по пересохшей от долгой засухи земле, с натужным кряхтением сбросил с плеч что-то тяжёлое, лязгнувшее металлом и плеснувшее водой, неразборчиво выругался полушёпотом и наконец оказался в поле зрения.
Это был не отец и не брат моего приятеля. Это была его мать. Ещё одна.
Тяжело дыша, она остановилась буквально в паре шагов от своей точной копии и при этом даже бровью не повела в её сторону. Две тёти Любы выглядели словно отражения в зеркале, были одеты в одну и ту же одежду, я разглядел даже абсолютно одинаковые неровные заплатки на их замызганных цветастых халатах, только у одной аляповатый кусок ткани красовался на правом рукаве, а у другой на левом. Это, да ещё коромысло — вот и всё, что отличало их друг от друга.
— Женька, паразит! — во всю глотку завопила та, что пришла с улицы, — Ты где шляешься?! Мать тут с вёдрами горбатится, на колонку таскается за тридевять земель, а он по задворкам в бирюльки играет, как дитё малое, нет бы помочь!
Вздрогнув всем телом, словно через него пропустили электрический разряд, Женька повернулся ко мне. Этот парень всегда был безбашенным, сколько я его помнил — вызвать у него страх мог разве что отцовский ремень с тяжёлой латунной пряжкой, а «чертей» он воспринимал исключительно с любопытством, как экзотических жуков или необычного вида многоножек, жутковатых, но совершенно безобидных. Теперь же я впервые видел его по-настоящему напуганным, побелевшим как снег, выпучившим глаза и истерично дёргающим нижней губой, словно загнанный в ловушку заяц.
— Там… Мама… Она не настоящая! — сдавленно прохрипел он, — Это как вообще, а?
Я и сам был изрядно шокирован неожиданным явлением, но всё же сохранил способность мыслить трезво, благо к самым разнообразным обликам потусторонних существ, способных мимикрировать под что угодно, уже вполне успел привыкнуть. Конечно, если бы моя собственная мама вдруг неожиданно разделилась надвое, я бы, скорее всего, чувствовал себя ничуть не лучше, а так, честно говоря, никаких особенных эмоций не испытал, хотя всё равно чувство какой-то неправильности происходящего вызывало осязаемую тревогу. Но в любом случае нужно было спускаться, а Женька категорически не хотел этого делать и всячески упирался, стуча зубами и цепляясь за потолочную балку, так что мне пришлось едва ли не силой стаскивать его вниз.
Когда мы выбрались наружу, настороженно оглядываясь по сторонам и нервными дёргаными движениями отряхиваясь от чердачной пыли, во дворе уже была только одна тётя Люба, выглядевшая злее любого чёрта. Мне она ничего не сказала, лишь устало махнула рукой — мол, иди уже, а вот сыну досталось изрядно. Ковыляя в сторону дома, я ещё долго слышал доносившиеся из-за забора крики рассерженной матери и неразборчивое бубнение оправдывающегося Женьки, но напрягла меня не эта тривиальная семейная сцена, а то, что перед тем, как выйти за ворота, я всё-таки не удержался и на секунду обернулся, поднеся к лицу ладонь и мазнув взглядом между пальцев. Женщин по-прежнему было две, причём вторая, стоявшая поодаль, теперь повернулась в мою сторону и улыбалась во весь рот какой-то приклеенной пластмассовой улыбкой, а глаза её блестели карикатурно-яркой желтизной.
Было и ещё несколько неприятных историй, но все они показались мелочью по сравнению со случаем, который произошёл накануне моего отъезда и был связан с соседским пьяницей Саней Брылько́вым, жившим через забор от нас — в ходе очередной неудачной попытки выйти из запоя он словил белую горячку. В этот день я был дома, по просьбе матери копал картошку в огороде — не пропадать же урожаю. Старательно пересыпая очередное ведро клубней в мешок, я вдруг услышал громкий шум с соседнего участка — неразборчивые крики, треск, звуки ударов, а потом во двор выбежала растрёпанная брыльковская жена в засаленном халате, прижимающая к лицу окровавленную тряпку. Под глазом у неё наливался свежий фиолетовый фингал.
— Лю-у-ди! Помогите, убивают! Милиция! — заголосила она и кинулась к калитке.
Семейные разборки с рукоприкладством и визитами участкового у этой четы были в порядке вещей ещё и в прежние годы, так что я лишь глубоко вздохнул — ну вот, время идёт, а в деревне ничего не меняется. Только на всякий случай перехватил лопату поудобнее — мало ли что. Санина супруга, конечно, стоила своего мужа и пила не меньше него, а после каждой склоки они неизменно мирились за следующей бутылкой, но всё-таки дело уже дошло до крови, нехорошо… Кто знает, что в следующий момент выкинет буйный алкоголик?
Брыльков, однако, преследовать женщину не стал. Вместо этого он выскочил из дома на пустынную улицу через окно, с грохотом разбив стекло, и не обращая внимания на порезы от осколков, заметался из стороны в сторону, размахивая в воздухе ножкой от табуретки:
— Уйди, мразь! Пошла вон, скотина драная, все клешни тебе переломаю нахер! — кричал он, отбиваясь от незримого противника и выводя своим оружием такие пируэты, которые сделали бы честь опытному фехтовальщику. Взгляд его был остекленевшим и пустым, на губах пузырилась пена вперемешку с кровавой кашей, а по небритому подбородку стекала слюна, ещё больше дополняя сходство с берсерком в боевой ярости. Создавалось полное ощущение, что безумец действительно насмерть бьётся с кем-то агрессивным и опасным, но на изрытой колёсами грузовиков дороге, кроме него, никого не было. Это, наверное, могло бы выглядеть довольно комично, если не учитывать тот факт, что он явно был полностью невменяем, уже поранил свою жену и вполне мог наброситься и на меня, а ведь нас разделяла лишь хлипкая дощатая ограда и ничего больше.