Русский Фауст и русский плут

Две повести о том, как лихо и весело жили русские люди в XVII веке

Признаюсь честно, я влюблен в русский XVII век. Вижу в нем что-то вроде начала несостоявшейся истории. Большой истории. Нет, разумеется, там было много крови, много жестокости, много зверства (а впрочем, когда здесь было по-другому). Он начался с катастрофы, едва не отменившей самостоятельное русское государство, да и заканчивался тоже непросто. Но именно кошмар Смуты заставил московитов почувствовать, что ли, что их дорога – дорога в Европу.

Что-то такое подозревали и раньше – не зря ведь Иван Грозный, сдружившийся с англичанами, подумывал о переносе столицы в Вологду и даже обсуждал с королевой перспективы эмиграции в случае бунта. Но именно – думаю – провалы в войнах с «воровскими и литовскими людьми» просто вынудили элиты российского царства по-настоящему внимательно посмотреть на Запад. Сто лет почти не очень-то подвижная московская Русь примеривала на себя чужие обычаи. Двигалась опасливо, постепенно, медленно, но двигалась именно туда. Почувствовать это движение можно, глядя на фрески Гурия Никитина, на иконы мастеров Оружейной палаты. Оно – в первых примерах стихотворчества на латинский манер, которое завезли сюда украинские церковники, хлебнувшие западного образования, в опыте организации солдатских и рейтарских полков, в столбцах придворной газеты, которую готовили специально для царя Алексея Михайловича, в многочасовых постановках комедийной хоромины…

Ладно, это разговор долгий, и требующий более серьезной подготовки, не мне, дилетанту, его начинать. Сегодня просто хочу рассказать о двух небольших книжках, написанных в конце XVII века. Пожалуй, их даже «протороманами» можно обозвать, несмотря на малый объем. Там все – и динамичный сюжет, и своеобразный, с ароматом старины язык (кстати, вполне понятный современному читателю), и проработанные характеры, и… Впрочем, приберегу пару мыслей для финала.

Фрол, авантюрист

«В ⁠Новгородском уезде имелся дворенин Фрол Скобеев. В том ⁠же Ноугородском ⁠уезде имелись вотчины столника ⁠Нардина Нащокина, имелась дочь Аннушка, ⁠которая жила в тех новгородских вотчинах. И проведал Фрол Скобеев ⁠о той ⁠столничей дочере, взял себе намерение возыметь любовь с тою Аннушкой».

Ушлый Фрол, подкупив Аннушкиных слуг, находит способ пробраться к ней сначала в дом – под видом соседской дворянской дочери – а затем и в постель, в ходе игры “в свадьбу”, которую затевают участницы девичьей вечеринки. Повел себя довольно подло, но он вообще – исключительно безнравственный тип.

“А Фрол Скобеев, лежа с Аннушкой, и объявил себя, что ен Фрол Скобеев, а не девица. И Аннушка стала в великом страхе. И Фрол Скобеев, не взирая ни на какой себе страх и ростлил ея девство. Потом просила та Аннушка того Фрола Скобеева, чтоб он не обнес ея другим. Потом мамка и все девицы пришли в тот покои, где она лежала, и Аннушка стала быть в лице переменна. И девицы никто не могут признать Фрола Скобеева, для того, что в девичьем уборе. И та Аннушка никому о том не объявила, только мамку взяла за руку и отвела от тех девиц и стала ей говорить искусно: «Что ты надо мною зделала! Ета не девица со мною была; он мужественной человек Фрол Скобеев!»

Мужественный человек, однако, сумел произвести впечатление на Аннушку: под видом девицы он прожил у нее еще три дня и они продолжили развлекаться по обоюдному согласию. Позже отец (стольник – это высокий придворный чин, не чета рядовому дворянину) увез дочь в Москву, Фрол отправился за ней, и там уже Аннушка придумала, как организовать побег из дома и воссоединиться с возлюбленным. Дальше было еще некоторое количество приключений, но все для Фрола и Аннушки – простите за спойлер – кончилось хорошо.

Мы не знаем, кто написал “Повесть о Фроле Скобееве”, нет даже уверенности в том, когда именно она написана. Самые ранние из сохранившихся списков – начала XVIII века. Некоторые слова, проскакивающие в тексте, заставляли исследователей сомневаться, что книга – допетровская. Знатные придворные, например, идут из церкви на “банкет”. Но вполне возможно, что это следы как раз той самой моды на Европу, которой богатая Москва в конце XVII века охотно поддавалась.

Зато мы знаем, что у автора есть талант, наблюдательность, знание жизни и стиль. Он предельно реалистично описывает и быт бедного дворянина, вынужденного подрабатывать сочинением кляуз при приказах (это низкое, совсем не дворянское умение помогает Фролу решить проблемы со “столником Ординым Нащокиным”), и нравы придворной верхушки. У автора – емкий, лаконичный, чуть рубленый язык, совершенно лишенный тяжеловесных украшений, свойственных “высокой литературе” тех времен. Тургенев хвалил “Повесть” за “трогательную наивность слога”. К тому же, автор совершенно чужд морализаторства. Герой “Повести” ведет себя совсем не по-джентльменски, но умудряется выкрутиться из всех тяжелых ситуаций и разбогатеть за счет высокопоставленного тестя. Это, кстати, значит, что автор наш – не из церковных. Осведомленность его в том, как устроена жизнь бедных дворян в провинции и столице наводит на мысль, что и сам он – как раз из них. И зарабатывал, возможно, тем же, чем его герой.

Между прочим, у всех персонажей повести могут найтись исторические прототипы. Дворяне Скобеевы мелькают в актах XVII века, а стольников из рода Ординых-Нащокиных известно аж трое.

Сюжет пользовался популярностью в XIX веке, и не только Тургенев оценил его. Новиков по мотивам “Повести” написал рассказ “Новгородских девушек святочный вечер”, Аверкиев – “Комедию о российском дворянине Фроле Скобееве и стольничьей Нардын-Нащокина дочери Аннушке”. А в 1950-м появилась опера Тихона Хренникова “Фрол Скобеев”. Я не видел, но, подозреваю, зрелище по-своему поучительное.

В отличие от “Повести”, которой всякая дидактика чужда.

Савва, герой

“Бысть убо во дни наша в лето 7114, егда за умножение грехов наших попусти бог на Московское государство богомерскаго отступника и еретика Гришку Растригу Отрепьева, иже похити престол Российского государства разбойнически, а не царски. Тогда по всему Российскому государству умножися злочестивая литва и многия пакости и разорения народом российским на Москве и по градом творяху. И от того литовского разорения многия домы свои оставляху и из града во град бегаху”.

Устюжский купец Фома Грудцын с семьей тоже бежал из родного города в Казань, “зане не бысть в понизовых городах злочестивыя литвы”. Там пересидел Смуту, разбогател, завел большую торговлю – “отъезжая вниз Волгою рекою овогда к Соли Камской, овогда во град Астрахань, а иногда за Хвалынское море в Шахову область отъезжая”. Работал, в общем, с размахом – от Перми до Персии. И когда пришло время, сына своего Савву тоже пристроил к торговле и отправил как раз на Каму. Главный герой “Повести о Савве Грудцыне” – этот самый сын.

Савва поселился в доме приятеля отца, также почтенного купца, и там его совратила молодая жена хозяина. “Она же, ненасытно распаляема похотию блуда, неослабно нудяше его, ово ласканием, ово же и прещением некиим угождая ему, дабы исполнил желание ея”.

Так начался путь – буквально – в ад.

Человек не вовсе испорченный, Савва пытается бежать от греха, но тут коварная купеческая жена начинает ему мстить: опоив любовным зельем, отвергает. Савва страдает, чахнет, не помогает даже “некий волхв”, мастер тайных гаданий. “И егда бы кто от человек или сам диавол сотворил ми сие, еже бы паки совокупиться с женою оною, аз бы послужил дьяволу”, – думает Савва и дьявол Савву слышит. В друзья к нему втирается красавец-юноша, который решает все его проблемы.

Разумеется, это бес. Обманом он заставляет Савву подписать договор, и начинаются приключения. Сначала сдается мстительная купчиха: “Юноша же уловлен бысть лестию женскою, паче же диаволом, паки запинается в сети блуда с проклятою оною женою и ниже праздников, ниже воскресения день помняще, ни страха божия имеюще, понеже ненасытно беспрестанно с нею в кале блуда, аки свинья, валяется”. Савве пишет мать, пытается его образумить, но “Савва же ни мало внят матерню молению и клятве, но ни во что же вменяше, токмо в страсти блуда упраждняшася”.

Но наш Фауст ничем не хуже немецкого: ему тоже становится скучно. Младший Гурдцын мечется по Руси в компании верного беса. Кутит во многих городах, живет в столице, сражается в войсках воеводы Шеина под Смоленском (так мы понимаем предельно точно время действия – начало тридцатых годов XVII века), и даже посещает дворец самого Сатаны, описанный не без изысканности.

Тут – почти уже настоящий роман, череда приключений, язык с претензиями на изощренность и целая панорама русской жизни первой половины семнадцатого столетия. Мы можем видеть жизнь богатых купцов в столице и провинции, тренировки солдат (Савва служит солдатом в “полку нового строя”, то есть, организованном на европейский манер; их ведь созданием озаботился еще царь Михаил Федорович). И войну, и мир.

Композиция, кстати, тоже весьма искусно выстроена, и жанрами автор играет вполне ловко, бросая читателя то в сказку, то в легенду, то в реалистичные описания провинциального быта.

А выкрутился ли наш Фауст – не стану рассказывать. Прочтите. Оно того стоит.

На пороге

Не знаю, сумел ли я вас убедить, что обе эти повести – в первую очередь, увлекательное чтение. Они вполне достойны того, чтобы мы о них помнили. И еще в них – возможность увидеть, как прорастает сквозь речь московских книжников почти современный русский язык, кстати.

Но также это ведь свидетельство того, как плохо мы себе представляем московское общество накануне петровских реформ. И авторы, и, рискну предположить, читатели повестей – не зашоренные дикари, но и не озабоченные исключительно духовным в ущерб мирскому богомольцы – бывает, и такими их тоже пытаются выставить. Живые люди с живыми интересами и с запросом на легкий рассказ про живую жизнь.

Ну, конечно, это все немного наивно, если сравнивать наши повести с современными им иноземными образцами. Европа уже делала вещи посложнее. Но нельзя не заметить, что и Московия начала формировать свою литературу, ориентированную не только на монастырских сидельцев, по-своему искусную, любопытную, улавливающую, кстати, европейские тенденции и моды. И главное – это, впрочем, частное оценочное суждение, – пожалуй, более интересную, чем все лобовые попытки скопировать западные образцы, предпринимавшиеся до конца XVIII века.